Пелем Вудхауз – Вся правда о Муллинерах (сборник) (страница 118)
— И вообще, только дура будет тут думать о мужьях. Нормальный человек думает о бифштексе…
— …и отбивной…
— …и шницеле…
— …и тушеной курице…
— …и почках сотэ…
— …и пончиках…
— …и пирожных…
— …и пирожках…
— …и пирогах…
— …с яблоками, с персиками, с мясом, с вареньем!
— Да обо всем, кроме этого чертового сока! Скажите, какой кретин выдумал ваш эпизод с письмом?
— Шнелленхамер. Я как раз собиралась с ним поговорить.
— Ничего, я поговорю. А почему вы хотите похудеть?
— Я не хочу, это в контракте. Шнелленхамер требует, чтобы я весила не более 108 фунтов.
— Опять Шнелленхамер! Ну, знаете!
Он подошел к шкафу и распахнул дверь. Магнат вылез на четвереньках. Уилмот отвел его к столу.
— Пишите новый контракт, — сказал он. — Без этих фунтов.
— Послушайте…
— Это случайно не ваш меч? — учтиво осведомился Уилмот у прекрасной Гортензии.
— Сейчас, сейчас, — сказал магнат. — Сию минутку.
— Кстати, — заметил Уилмот, — насчет жалованья.
— Сколько вы получали? — спросила Гортензия.
— Полторы тысячи.
— Даю три. Я искала такого менеджера всю жизнь. Какая твердость! Какая смелость! Какая сила! В общем, три тысячи.
Обводя взглядом комнату, Уилмот заметил что-то на шкафу с картотекой. То была Мейбл, благоговейно взиравшая на него.
— Разрешите представить вам мою невесту, — заметил он.
— Очень приятно, — сказала Гортензия.
— Очень приятно, — сказала и Мейбл.
— Почему вы там сидите?
— Да так, сама не знаю.
Деловитый Уилмот прервал девичью болтовню.
— Мисс Бервош, — сказал он, — хочет заключить со мной контракт. Садись, пиши.
— Сию минуту, — отвечала Мейбл.
Шнелленхамер тем временем думал. Он не был уверен, как правильно: «никаких диэт» или «никаких диет».
Арчибальд и массы
— Возьмем социализм, — вдумчиво заметил Портер. — Куда ни пойдешь, он тут как тут. Видимо, вошел в моду.
Говорили мы, собственно, о свекле, ничто не предвещало этих слов, но завсегдатаи «Привала» легко меняют тему. Мы летаем. Мы порхаем. Мы, как выразился образованный Джин-с-Горькой, можем буквально все, словно жена Цезаря. Мгновенно изменив курс мысли, мы занялись новым предметом.
— Да уж, — согласился Светлое Пиво, — что верно, то верно.
— Куда ни пойдешь, — поддержал их обоих Пиво Покрепче. — Наверное, что-то в нем есть… Нехорошо все-таки — мы живем, не тужим, а кому-то не на что выпить.
Мистер Маллинер кивнул.
— Именно так, — заметил он, — думал мой племянник Арчибальд.
— Он что, социалист?
— Побыл немного. Светлое Пиво наморщил лоб.
— Кажется, — припомнил он, — вы о нем говорили. Это он бросил курить?
— Нет, то — Игнатий.
— Значит, он служил у епископа?
— Нет, то — Августин.
— Вижу, у вас много племянников.
— Хватает. Что до Арчибальда, напомню: он кудахтал лучше всех в Лондоне.
— Ну, конечно! И обручился с Аврелией Каммарли.
— Да-да. К началу нашей повести он был самым счастливым человеком в своем почтовом отделении. Однако, как это ни печально, тучи собирались, и буря едва не утопила утлый челнок любви.
Немного обрученных пар (сказал мистер Маллинер) начали так хорошо, как Арчибальд с Аврелией. Даже циничный свет поневоле признал, что их ждет счастливый, прочный брак. В любовном союзе главное — единство вкусов, а уж оно у них было. Арчибальд любил кудахтать, Аврелия — слушать кудахтанье.
Однажды, блаженный и охрипший, племянник мой шел домой, чтобы переодеться к обеду, как вдруг на его пути встал обтрепанный субъект и сообщил, что он три дня в рот не брал хлеба.
Арчибальд немного удивился — в конце концов, он не врач, но случилось так, что недавно он не мог взять в рот даже хорошего сыра, а потому уверенно ответил:
— Это ничего. Нос заложило, от простуды.
— Ну прям! — возразил незнакомец. — У меня чахотка, сухотка, больная жена, пятеро детей и никакой пенсии, хотя я служил семь лет. Сами понимаете, интриги. Хлеба я не ел, потому что купить не на что. Послушали бы вы, как плачут мои детки!
— С удовольствием, — сказал учтивый Арчибальд. — А вот насчет хлеба… Он дорогой?
— Ну, понимаете, бутылка — дороже, а если в розлив — еще туда-сюда. Тоже не даром!
— Пятерки хватит?
— Перебьюсь.
— До свидания, — сказал Арчибальд.
Встреча эта произвела на него глубокое впечатление. Я не скажу, что он призадумался — думать он, в сущности, не умел, но все же ощутил, что жизнь сурова, и с этим ощущением пришел домой, где лакей его, Мидоус, принес ему графин и сифон.
— Мидоус, — осведомился мой племянник, — вы сейчас не заняты?
— Нет, сэр.
— Тогда поговорим о хлебе. Знаете ли вы, что у многих его нет?