Пелем Вудхауз – Билл Завоеватель. Неприметный холостяк. Большие деньги (страница 147)

Мистер Фрисби расцвел от ее похвалы. Внутренний голос опять шептал, что надо ковать железо. Надо только придумать, с чего начать. Чувство готово вылиться наружу. Надо только найти ключик.

– Чем-чем, а скупостью я не грешу, – скромно сказал он.

– О нет.

– Деньги я люблю, не отрицаю, но…

– Деньги все любят.

– Все?

– Все.

– И вы?

– Конечно, и я.

– Возьмите мои, – сказал мистер Фрисби.

Он прошагал к телефону, поднял трубку и что-то пролаял в нее, чтобы скрыть непривычное смущение. Не будь его щеки выдержаны в крепком маринаде, они бы зарделись. Он сказал не совсем то, что хотел. Он искал слова понежнее и поромантичнее. Но как вышло, так и вышло. Предложение поставлено на повестку дня и пусть там стоит, рассудил мистер Фрисби.

– Роббинс? Немедленно приезжайте в Гросвенор-хаус, Роббинс. Прямо сейчас. Мне надо с вами повидаться.

Леди Вера с лукавой улыбкой смотрела ему в спину. Она имела опыт выслушивания несуразно сформулированных предложений. Покойный полковник Арчибальд Мейс одним прекрасным летним днем сграбастал ее руку, полиловел и буркнул: «Ну, что?». По сравнению с ним мистер Фрисби выказал необыкновенное красноречие.

– Ну? – сказал мистер Фрисби, водружая трубку на место и поворачиваясь к леди Вере.

– Вы с ним договоритесь? – вместо ответа спросила леди Вера.

Мистер Фрисби коротко кивнул.

– Он-то мне возражать не станет.

Леди Вера улыбнулась.

– Я тоже.

– Вера! – вскричал мистер Фрисби.

– Патерсон! – вскричала леди Вера.

– Не называй меня Патерсоном, – сказал мистер Фрисби, жарко дыша ей в затылок. – Я никому этого не говорил, только тебе, и надеюсь, дальше это не пойдет. Меня зовут Торквил.

Берри Конвею, который вприпрыжку бежал по зеленой траве к Чайному домику, укрывшемуся в тени деревьев, Гайд-парк казался прекрасным, как никогда. Конечно, и сегодня, по обыкновению, толпы бездельников расположились на газонах, а дорожки на его пути были усеяны мусором, но такова уж магия любви, что и этот непременный антураж не вызывал у Берри ничего, кроме умиления. Собаки, числом двадцать семь, заливались на все голоса, но их лай отзывался в ушах Берри музыкой. Будь у него время, он бы подошел погладить каждого пса и раздал бы по шестипенсовику каждому бродяге. Но времени у него не было, поэтому он следовал своим путем.

Если бы Берри сказали, что его поведение при последней встрече с мистером Фрисби послужило причиной обострения его болезни, он бы крайне удивился и огорчился. Его распирала любовь к целому свету, и пятеро ребятишек, которые спросили у него по дороге, который час, вдобавок к информации получили премию в виде улыбки, столь лучезарной, что один из них, самый нестойкий, расплакался. А когда, приблизившись к Чайному домику, он увидел сидевшую за столиком Энн, его радость достигла степени экстаза. Деревья заплясали вокруг него. Попугаи весело запели. Семья за соседним столиком, включая малыша в очках и бархатном костюмчике, показалась сошедшей с прелестной картины. Немало людей поспокойнее, чем Берри в эту минуту, отправились в дома скорби, чтобы пополнить контингент первостатейных горячечных больных.

Он перепрыгнул ограждение и в два прыжка преодолел расстояние, отделявшее его от Энн.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – отозвалась Энн.

– Вот и я, – сказал он.

– Да, – отозвалась Энн.

– Я опоздал? – спросил Берри.

– Нет, – ответила Энн.

Горячность Берри Конвея понизилась на градус-другой. Его как будто слегка осадили. Почти восемнадцать часов прошло с тех пор, как он в последний раз виделся с этой девушкой, и не мог удержаться от мыслей о благоприятном развитии их отношений. Конечно, в общественном месте девушки должны сдерживать эмоции. Вскочи сейчас Энн с места, чтобы поцеловать его, малыш за соседним столиком, несомненно, осложнил бы ситуацию, громко спросив: «Мама, а чегой-то они делают?» Нет, вполне понятно, почему она не вскочила и не бросилась ему на шею.

Однако – и это уже не спишешь на приличия – она могла бы ему улыбнуться, даже улыбнуться с тихой нежностью – и не сделала этого. Лицо ее было серьезным. Будь Берри не в столь экзальтированном состоянии, он счел бы выражение ее лица враждебным. Никакой улыбкой и не пахло. Губы ее были крепко сжаты, а глаза смотрели в сторону. Смотрели они на крохотного, но довольно сердитого пекинеса, сидевшего у стола в ожидании подачки.

Любовь обостряет чувства. Берри понял, в чем было дело.

– Я опоздал, – виновато сказал он.

– Нет, – ответила Энн.

– Прости, пожалуйста, – сказал Берри, – мне надо было кое-куда забежать по пути.

– Вот как? – спросила Энн.

Даже глядя на мир сквозь розовый туман, Берри почувствовал, как стремительно падает градус его счастья. Он проклинал себя за непунктуальность. «Вот так, – думал он, – гибнут в зародыше нежные чувства. Люди договариваются встретиться с девушкой в Чайном домике ровно в пять, а сами болтаются черт знает где и являются в пять ноль одну или пять ноль две. А тем временем бедная девушка ждет, ждет и ждет, умирая от жажды…»

Все понятно. Наконец-то все прояснилось. Чай! Конечно. Эта мысль принесла ему облегчение. Холодность Энн не означает ничего плохого. Она не значит, что Энн хорошенько подумала и решила, что Берри ей не подходит. Она значит только, что Энн хотелось выпить глоток чаю, причем немедленно.

Он громко постучал по столу.

– Чаю! – скомандовал он. – На двоих. И побыстрее. И еще пирожных и всего такого.

Энн наклонилась и погладила песика. Берри решил, что, пока не принесут чай, лучше поговорить о чем-нибудь постороннем.

– Хороший денек, – сказал он.

– Да, – согласилась Энн.

– Симпатичный песик, – сказал Берри.

– Да, – ответила Энн.

Берри решил помолчать. Разговор явно не клеился. Он дивился странной власти этого зелья – чая, отсутствие которого способно превратить веселенькую девушку в угрюмую молчунью. Он предвкушал мгновение между двумя глотками, которое преобразит Энн в нежнейшее существо, каким она была накануне вечером.

Он откинулся на спинку стула и попытался расслабиться, глядя на серебряные воды Серпантина. С берега доносилось утиное кряканье. Очень скоро он и преобразившаяся Энн будут бросать им крошки. Только бы скорее принесли этот чай.

– Ага! – воскликнул он.

К ним приближалась официантка с подносом.

– Вот и чай, – объявил он.

– Ага, – сказала Энн.

Он смотрел, как она наполняет чашку. Смотрел, как она пьет. Разуверившись в ожиданиях, решил возобновить беседу.

– Мне ужасно неприятно, – сказал он, – что заставил тебя ждать.

– Я только что пришла, – сказала Энн.

– Мне надо было кое-кого повидать…

– Кого же?

– Да так, одного человека.

Энн отломила кусочек кекса и бросила пекинесу. Песик подозрительно его обнюхал и вопросительно посмотрел вверх. Он ждал цыпленка. У него выработался рефлекс – если двое сели за стол перекусить, в меню обязательно должен быть цыпленок.

– Понятно, – сказала Энн. – Одного человека, а не целую банду?

Берри поперхнулся чаем. Слова звучали странно, но взгляд, которым они сопровождались, испугал Берри. Впервые за время свидания Энн подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Ее глаза горели как уголья.

– Что?

– Я спросила, не с целой ли бандой ты встречался, – ответила Энн. Ее глаза сверлили его насквозь. – Насколько я успела узнать, когда у тебя выдается свободная минута, ты охотишься за бандитами.

Вдали крякали утки. За соседним столиком у малыша кусок попал не в то горло, и родители хлопали его по спине. Чирикали воробьи, и чей-то голос требовал, чтобы Эрни перестал дразнить Сирила. Ничего этого Берри не слышал. Он слышал только стук собственного сердца, которое грохотало, как армейский барабан.