Пелем Вудхауз – Безрассудная Джилл. Несокрушимый Арчи. Любовь со взломом (страница 44)

— А ну-ка, заново! — заорал Гобл. — Да, то место, где про жизнь, которая как арбуз. Что-то не улавливаю я там сути! — Он перекатил сигару в угол рта и свирепо вслушался, затем хлопнул в ладоши. Актеры вновь умолкли. — Долой! — кратко распорядился он.

— Вырезать, мистер Гобл? — услужливо переспросил ассистент.

— Да, вырезать! Полная бессмыслица.

В сумраке зала взвилась с кресла длинная фигура Пилкингтона, задетого за живое.

— Мистер Гобл! Мистер Гобл!

— Ну?

— Это же лучшая сентенция во всей пьесе!

— Сен… — что?

— Сентенция! Лучшая в пьесе.

Айзек Гобл стряхнул пепел с сигары.

— Публика не желает сентенций! Она их не любит. Я пятнадцать лет в шоу-бизнесе и знаю, что говорю! От сентенций публику тошнит… Так, продолжаем!

Отис Пилкингтон дрожал от возмущения. До сих пор ему не доводилось сталкиваться с Гоблом-режиссером. Обычно на ранних стадиях тот предоставлял вести репетиции кому-нибудь рангом пониже, называя это «обкаткой», а затем уже являлся сам и перекраивал большую часть постановки — вырезал куски, указывал актерам, как произносить реплики, и вообще отдыхал душой.

В своем любимом занятии Гобл считал себя гением, и отговаривать его от принятых решений было бесполезно — любые возражения отметались с высокомерным презрением восточного деспота. Об этом Пилкингтон пока еще не знал.

— Но, мистер Гобл!..

Властелин с раздражением обернулся.

— Ну, что еще? Что? Не видите, я занят!

— Эта сентенция…

— Вырезана.

— Но…

— Вырезана!

— Но у меня тоже есть голос! — чуть не плача, воскликнул Пилкингтон.

— Безусловно, есть, — парировал Гобл, — и вы можете пользоваться им где угодно, но только не в моем театре! Пользуйтесь в свое удовольствие! Ступайте за угол и говорите сами с собой, пойте в ванной, но не являйтесь со своим голосом сюда, потому что здесь говорю я!.. Этот тип меня утомляет! — пожаловался он Мейсону, когда подавленный питон вновь уложил свои кольца в кресло. — Вечно суется с дурацкими идеями, хотя ни черта не смыслит в шоу-бизнесе. Пускай радуется, что его первую пьесу вообще кто-то ставит, и не учит меня режиссуре! — Он властно хлопнул в ладоши, и ассистент вновь склонился над рампой. — Что там бубнил вон тот? Да-да, лорд Финчли, последняя реплика. Еще раз!

Игравший лорда Финчли английский характерный актер, известный в ролях лондонских чудаков, с досадой вскинул брови. Как и Пилкингтон, он впервые наблюдал Гобла в режиссерской ипостаси и, привыкнув на родине к более учтивому подходу, испытывал тягостное недоумение. Выброшенную фразу об арбузе он считал лучшей в пьесе, и боль еще не улеглась. Реплика, которую режиссер вырезал, всегда кажется актеру лучшей.

— Слова про Омара Хайяма? — подавляя раздражение, осведомился он.

— Вот-вот! Так вы его и назвали, а это неверно! Правильно — «Омар из Хайяма».

— Я бы сказал, что «Омар Хайям» — более… э-э… общепринятая версия имени поэта, — возразил исполнитель роли лорда Финчли и шепнул в сторону: «Ну и осел!»

— Омар из Хайяма! — рявкнул Гобл. — Так и называйте! Кто главный в этом шоу, я или вы?

— Как вам будет угодно.

Гобл повернулся к Мейсону.

— Эти актеришки… — начал он, но тут за его плечом вновь замаячил Пилкингтон.

— Мистер Гобл!

— Ну, а теперь что?

— Омар Хайям — персидский поэт. Хайям — его фамилия.

— Я слышал другое! — упрямо возразил Гобл. — А ты? — повернулся он к Мейсону. — Он родился в Хайяме!

— Возможно, ты и прав, — заметил Уолли, — но тогда ошибаются все остальные и уже давненько. Считается, что этого джентльмена звали Омар Хайям, О — точка — Хайям. Родился в 1050 году нашей эры, получил домашнее образование, затем окончил Багдадский университет. Представлял Персию на Олимпийских играх 1072 года, стал чемпионом в прыжках сидя и в беге с яйцом на ложке. В Багдаде Хайямы хорошо известны, и ходило много пересудов, когда юный Омар, любимец миссис Хайям, стал пить и кропать стишки, хотя его видели продолжателем отцовского финикового бизнеса.

Гобл задумался. Он уважал мнение Мейсона, ведь тот написал пьесу «Вслед за девушкой» — какой сногсшибательный был успех!

— Ну-ка, давайте еще раз про Хайяма! — перебил он лорда Финчли на середине фразы.

Актер прошипел сочное английское ругательство. Вчера он засиделся допоздна, а потому тоже был на взводе, несмотря на чудесную погоду.

— Как сказал Омар Хайям… — начал он.

Айзек Гобл хлопнул в ладоши.

— Долой Омара! Реплики и без того затянуты.

Мастерски разрешив щекотливую ситуацию, он откинулся в кресле и надкусил очередную сигару.

Некоторое время репетиция шла гладко. Если Гобл и не получал удовольствия от «Американской розы», то делился своими впечатлениями лишь с Мейсоном, жалуясь на занудство пьесы.

— В толк не возьму, как я вообще согласился ставить такую чушь!

— Должно быть, разглядел добротную идею… и она тут имеется, знаешь ли. Если правильно реализовать, пьеса может иметь успех.

— Что бы ты, к примеру, изменил?

— Да многое… — осторожно буркнул Уолли. В молодые годы он не раз опрометчиво выбалтывал свои соображения насчет постановки, которые с благодарностью принимали и воплощали в жизнь, посчитав дружеским подарком. Симпатии Уолли к Гоблу не простирались столь далеко, чтобы делиться идеями бесплатно. — Захочешь — перепишу. Думаю, процентов этак полутора с общей прибыли мне хватит.

Гобл воззрился на него с крайним изумлением и ужасом.

— Целых полтора процента за переделку? Черт побери, да тут и делать-то почти нечего! Постановка… да она, считай, готова!

— Ты сам только что назвал ее чушью.

— Я имел в виду, что лично мне такое не по душе. А публика скушает за милую душу! Поверь мне, время для возрождения комической оперы почти созрело.

— Эту придется возрождать в поте лица — пациент еле дышит.

— Наш долговязый олух Пилкингтон ни за что не потерпит, чтобы я дал тебе полтора процента.

— А мне казалось, ты тут самая большая шишка.

— Деньги вложил он.

— Если он надеется хоть часть из них вернуть, все равно придется кого-то нанимать, чтобы довести до ума. Нет, не хочешь, не надо… хотя я уверен, что справился бы на все сто. Еще один сюжетный поворотец, и совсем другое дело будет.

— Что за поворотец? — небрежно поинтересовался Гобл.

— Да небольшой совсем… как бы это выразиться?.. короче, оживить слегка — ну, ты понимаешь. Вот и все, что требуется.

Сбитый с толку Гобл пожевал сигару.

— Думаешь? — наконец буркнул он.

— Ну, и еще, может, подброшу что-нибудь… этакое.

Помучив еще сигару, продюсер атаковал снова:

— Уолли, ты не раз на меня работал, и неплохо!

— Рад был угодить.

— Ты добрый малый, с тобой приятно иметь дело. Я даже подумывал заказать тебе осенью новое шоу. Сюжет — закачаешься, французский фарс, два года шел в Париже! Но какой смысл, если тебе в уплату шар земной подавай?