Пелем Вудхауз – Безрассудная Джилл. Несокрушимый Арчи. Любовь со взломом (страница 40)
— Годится, туда и топай!
— Ага-ага… Ну, будь здоров!
— Вниз по лестнице, там лифт, — напомнил Уолли. — Нажми на кнопку, и он приедет. Великое изобретение. Доброй ночи!
— А, да! Минутку…
— Доброй ночи! — отрезал Уолли и, захлопнув дверь, помчался по коридору в спальню.
— Джилл! — окликнул он. Распахнул окно спальни и выскочил на крышу. — Джилл!
Молчание в ответ.
— Джилл! — снова позвал Уолли, но ответа снова не услышал.
Он подошел к парапету. Внизу гигантским треугольником расстилался Нью-Йорк. Острием была гавань, по сторонам тускло серебрились реки Ист-Ривер и Гудзон. Впереди изящно взметнулась к звездам башня Метрополитен-Тауэр, увенчанная белым фонарем, а окна высоких зданий вокруг смотрели миллионами недремлющих глаз.
Уолли тонко воспринимал красоту и от этого зрелища никогда не уставал, но сегодня оно лишилось своей притягательности. Приятный бриз со стороны Нью-Джерси вкрадчиво шептал о весне и романтике, но не мог облегчить тяжесть сердца, полного тревоги.
Глава 14. Мистер Гобл упивается властью
Весна, заявившая о себе теплым ветерком, когда Уолли курил на крыше, скоро и впрямь осенила своей милостью Нью-Йорк. На второе утро город проснулся под синью небес в золоте солнечных лучей с ощущением, что мрак позади и грядут лучшие времена.
В роскошной квартире на Парк-авеню Айзек Гобл вдохнул свежий воздух из окна и вернулся к завтраку и утренней «Морнинг Телеграф», решив затем сходить в театр на репетицию. Такое же решение приняли Джилл с Нелли Брайант, закусив тушеным черносливом в меблированной комнатушке.
Тем временем Уолли Мейсон на вершине своего небоскреба занимался шведской гимнастикой к удовольствию клерков и стенографистов в верхних окнах соседних зданий. Зарядившись бодростью и оптимизмом, он отправился в душ с мыслями о Джилл. Думал о ней и Отис Пилкингтон, откинувшись долговязым туловищем на подушки и попивая утренний чай. Впервые за последние дни меланхолия покинула его, уступив место счастливым грезам.
Впрочем, приподнятое настроение молодого человека не объяснялось улучшением погоды даже отчасти. Причиной послужила беседа с майором Сэлби накануне вечером. Начало ее сохранилось в памяти смутно, но затем Пилкингтон вдруг осознал, что изливает в сочувственные уши майора историю своей любви. Вдохновленный чуткой отзывчивостью слушателя, он поведал все — и о чувствах к Джилл, и о надеждах на взаимность, и о затруднениях по причине известного предубеждения миссис Уоддсли Пигрим против участниц музыкальных ансамблей.
Майор Сэлби слушал эти романтические излияния с пристальным интересом, а затем сделал блестящее предложение, простое и в то же время многообещающее, на какие способен лишь человек с богатым жизненным опытом. По словам майора, его племянница мечтает прославиться в мире кино. Это ее заветная цель… Тут он прервал себя на полуслове и спросил, что думает на этот счет Отис.
Пилкингтон горячо одобрил идею. В киноролях мисс Маринер с ее обаянием и внешностью будет неотразима!
— Да, — согласился дядя Крис, — в кинематографе у нее есть будущее.
Пилкингтон поддержал его от всей души. Великое будущее, несомненно!
— Заметьте, — продолжал майор увлеченно, выпятив грудь и расставив ноги перед камином, — как все упростилось бы, стань Джилл киноактрисой и завоюй славу и богатство в своей профессии! Вы идете к своей достойной тетушке и объявляете, что помолвлены с Джилл Маринер. «Неужели с той самой?» — ахает тетя, потеряв на миг дар речи. «Да, со знаменитой мисс Маринер!» — отвечаете вы. Мальчик мой, вы можете себе представить, чтобы она выдвинула хоть какие-то возражения? Абсурд! Нет-нет, в этом проекте я не вижу ни малейшего изъяна… — Дядя Крис на миг запнулся, как миссис Пигрим в его описании. — Хотя, конечно, вначале кое-что потребуется…
— Что именно?
— Сами подумайте, мой мальчик! — вкрадчиво проворковал майор Сэлби, сверкнув улыбкой. — Такого бесплатно не добьешься. Нельзя же допустить, чтобы моя племянница теряла время и силы в нижних эшелонах профессии, годами ожидая шанса, который может никогда и не выпасть! На самом деле, мест полно и наверху, там-то и следует начинать карьеру в кино. Чтобы сделать Джилл киноактрисой, надо непременно основать специальную компанию для ее продвижения. Новую звезду представляют широкой публике с самого начала… Не знаю, захотите ли вы сами, — потупил взор дядя Крис, разглаживая складки на брюках, — участвовать в финансировании…
— О!
— …Но это уж вам решать. Ваш кошелек и без того несет значительную нагрузку. Возможно, этот мюзикл забрал все свободные средства или затея кажется слишком рискованной? Есть сотни причин, которые могут помешать вашему участию… Но я знаю дюжину серьезных людей — а завтра пройдусь по Уолл-стрит и наберу еще столько же, — которые с радостью авансируют необходимый капитал. Могу заверить, что лично я рискну без колебаний — если это можно назвать риском! — всей свободной наличностью, которая лежит без дела у моего банкира.
Позвякав свободной наличностью, что лежала без дела в кармане брюк — в общей сложности пятнадцать центов, — майор умолк и сбил щелчком соринку с рукава, давая возможность вставить слово собеседнику.
— А сколько нужно для участия? — поинтересовался тот.
— М-м… так сразу сказать трудновато, — задумчиво протянул дядя Крис. — Чтобы назвать точные цифры, я должен вникнуть в дело как следует. Ну, допустим, вы вкладываете… скажем, сто тысяч… или пятьдесят?.. Нет, не будем спешить! Для начала хватит и десяти. Позже вы всегда сможете прикупить еще акций. Я и сам начну тысяч с десяти, не больше.
— Ну, десять тысяч я вложить в состоянии.
— Вот и славненько! Дело пошло, дело сдвинулось. Решено, я отправлюсь к друзьям на Уолл-стрит, изложу свой план и добавлю: «Десять тысяч уже есть! А каков ваш вклад?» Это, знаете ли, ставит наш проект на деловую основу! Затем приступим к основной работе… а вы, мой мальчик, решайте за себя сами, только сами. У меня и в мыслях нет толкать вас на такой шаг, если есть какие-то сомнения. Обдумайте как следует, переспите с этим, как говорится. Но, что бы вы ни решили, Джилл про это — ни словечка. Жестоко подавать надежды, пока мы не уверены, что сумеем помочь ей их осуществить. И, конечно же, ни слова миссис Пигрим!
— Ну разумеется!
— Отлично, мой мальчик! — просиял дядя Крис. — Обмозгуйте все как следует и действуйте, как считаете нужным. Кстати, как ваша бессонница? «Нервино» пробовали? Просто чудеса творит, лично мне очень помогло. Ну, доброй ночи, доброй ночи!
С той минуты Пилкингтон не переставая, разве что с перерывом на сон, прокручивал план в голове, и чем дальше, тем больше тот ему нравился. Мысль о десяти тысячах долларов немного коробила, поскольку он происходил из благоразумного семейства и воспитан был в привычках экономии, однако, в конце концов, утешал он себя, деньги эти — всего лишь ссуда. Как только новая компания встанет на ноги, они вернутся стократ. В то же время в глазах тети Оливии это придаст совершенно другой оборот его ухаживаниям за Джилл. Вон, его кузен, молодой Брустер Филмор, два года назад женился на кинозвезде, и никто слова против не сказал! Более того, Брустер с женой частенько появлялись в гостиной у миссис Пигрим. К высшим слоям богемы тетка неприязни не питала, совсем напротив. Ей нравилось общество тех, чьи имена были на слуху и мелькали в газетах.
Иными словами, Отис уверился, что любовь проторила себе дорожку. Он с наслаждением отхлебнул чаю, а когда слуга-японец принес тосты, подгоревшие с одной стороны, выбранил его мягко и добродушно, что, надо надеяться, тронуло восточное сердце и вдохновило служить лучшему из хозяев со всем усердием.
В половине одиннадцатого Пилкингтон скинул халат и стал одеваться для поездки в театр. Всю труппу собирали на репетицию к одиннадцати. Настроение у молодого человека было столь же светлое, как день за окном.
Солнце светило так ярко, как только бывает в половине одиннадцатого в краях, где весна приходит рано и дружно, стараясь вовсю с самого начала. Синее небо сияло над счастливым городом, и его жители бодро шагали по улицам, радуясь прекрасной погоде.
Солнечное настроение царило всюду, только не на сцене театра «Готэм», где Джонсон Миллер решил перед репетицией подчистить недоделки в номере «Мое сердце», который исполняла в первом акте героиня в сопровождении мужского ансамбля.
Мрак преобладал на сцене «Готэма» и в буквальном смысле — просторная сцена освещалась одной-единственной лампочкой, — и в переносном. «Мое сердце» получалось еще хуже обычного, и от природы вспыльчивый Миллер пришел в неистовство, проклиная беспомощность хористов.
В ту минуту, когда Отис Пилкингтон скинул цветастый халат и потянулся за брюками, пестрыми с красной саржевой ниткой, танцмейстер расхаживал по мостику между оркестровой ямой и первым рядом партера, отчаянно вцепившись в свои седые кудри и размахивая другой рукой.
— Джентльмены, вы идиоты! — с болью выкрикивал он. — У вас было целых три недели, чтобы вдолбить эти па в свои тупые мозги, а вы ни одного не делаете правильно! Кто в лес, кто по дрова! На каждом повороте налетаете друг на друга. Увальни, деревенщина! Что с вами? Вместо движений, которые я показывал, вытанцовываете черт-те что собственного изобретения! Думаете, способны поставить танец лучше меня? Так мистер Гобл нанял хореографом меня, а не вас, так что, будьте добры, двигайтесь, как я вас учил! Не пытайтесь использовать свой разум, у вас его нет! Вы не виноваты, конечно, что няньки уронили вас в младенчестве, но это сильно мешает, когда что-нибудь придумываешь.