Пелем Вудхауз – Безрассудная Джилл. Несокрушимый Арчи. Любовь со взломом (страница 140)

— Я не нравлюсь?

Она печально кивнула.

Мощная волна облегчения обдала Джимми. А он-то вообразил… Он толком не знал, что именно вообразил — какое-то страшное непреодолимое препятствие, какую-нибудь сокрушающую катастрофу, которая их разлучит. Он был готов громко рассмеяться от счастья. Так вот в чем дело! Вот какова нависшая над ними туча! Он не нравится мистеру Макичерну! Ангел с огненным мечом у врат рая преобразился в полицейского с резиновой дубинкой.

— Придется ему научиться меня любить, — сказал он весело.

Она смотрела на него с тоской и отчаянием. Он не видит, он не понимает! А как объяснить ему? В ее мозгу звучали слова отца. Джимми — «темная личность», он здесь «затевает какую-то игру», за ним следят. Но она же любит его, она любит его. Как, о как объяснить ему?

Она крепче прижалась к нему, вся дрожа. Он вновь стал серьезен.

— Любимая, не мучайся, — сказал он. — Ничего не поделаешь. Но он смягчится. Как только мы поженимся…

— Нет-нет! О! Почему ты не хочешь понять? Я не могу… не могу!

— Но, любимая, — начал он, — не можешь же ты… Ты хочешь сказать, что это, — он поискал слова, — остановит тебя?

— Иначе нельзя, — прошептала она.

Ледяная рука стиснула его сердце. Его мир рушился, разлетался вдребезги у него на глазах.

— Но… но ты же любишь меня? — сказал он медленно. Он словно искал ключ к разгадке. — И я не вижу…

— Ты мужчина и не знаешь… для мужчин все по-другому. Мужчина растет с мыслью, что покинет дом. Для него это естественно.

— Но, любимая, ты же не сможешь всю жизнь прожить дома. Когда ты выйдешь замуж…

— Но не так. Папа отвернется от меня, я никогда его больше не увижу. Он исчезнет из моей жизни. Джимми, я не могу. Невозможно вырвать прожитые двадцать лет и просто начать заново. Я места себе не буду находить, я сделаю тебя несчастным. Каждый день сотни мелочей будут напоминать мне о нем, и у меня не хватит сил им противостоять. Ты не знаешь, как он ко мне привязан, каким любящим и заботливым всегда был. С тех пор как я себя помню, мы всегда были такими друзьями! Ты знаком с ним только внешне, а я знаю, до чего внешне он не похож на себя настоящего. Всю свою жизнь он думал только обо мне. Он рассказывал мне про себя много такого, о чем никто не подозревает, и я знаю, что все эти годы он трудился только ради меня. Джимми, ты меня не возненавидел за то, что я тебе все это говорю?

— Продолжай, — сказал он, обнимая ее еще крепче.

— Моей матери я не помню, она умерла, когда я была совсем крошкой, и мы всегда были с ним вместе, вдвоем, пока не появился ты.

Она говорила, а в ее голове теснились воспоминания о тех днях, и голос у нее дрожал… Множество полузабытых пустячков, одетых блеском и благоуханием давнего счастья.

— Мы всегда были вместе. Он доверял мне, я доверяла ему, и мы вместе делили все хорошее и все дурное. Когда я болела, он сидел со мной каждую ночь до утра. Однажды я только слегка приболела, но думала, что мне очень плохо. Я услышала, как он открыл входную дверь. Было уже поздно, я позвала его, он сразу поднялся ко мне и просидел, держа меня за руку, всю ночь. И я только случайно узнала, что шел дождь, и он промок насквозь. Это же могло его убить! Джимми, милый, я не могу причинить ему боль, ведь правда? Это было бы нечестно.

Джимми отвернул голову, опасаясь, что его лицо выдаст бушующие в нем чувства. Он сгорал в геенне безрассудной ревности. Он хотел, чтобы Молли принадлежала ему вся, душой и телом, и каждое ее слово было солью на свежую рану. Всего мгновение назад он чувствовал, что она — всецело его, а теперь он увидел себя чужаком, захватчиком, попирающим священную землю. Она ощутила его движение, и интуиция подсказала ей его мысли.

— Нет-нет! — вскричала она. — Джимми, это не так!

Их взгляды встретились, и он обрел уверенность.

Они сидели молча. Ливень тем временем утратил силу, сменился легким дождем. Серость над холмами разорвала водянисто-голубая полоска. На островке, совсем рядом с ними, запел дрозд.

— Что нам делать? — сказала она наконец. — Что мы можем сделать?

— Нам придется подождать, — сказал он. — Но все будет хорошо. Только так. Теперь нам ничто не может помешать.

Дождь перестал. Голубизна взяла верх над серостью и изгнала ее с небес. Солнце, уже клонясь к западу, мужественно осияло воду. Воздух обрел прохладу и свежесть.

Дух Джимми воспарял гигантскими прыжками. Это было знамение, и он его одобрил. Вот мир в своем истинном виде — улыбающийся, дружелюбный, а не неизбывно серый, каким он его было счел. Он выиграл! И ничто не могло этого изменить. Оставались лишь пустячные преграды. Он не понимал, каким образом позволил себе так пасть духом.

Несколько минут спустя он вытолкнул челнок из-под навеса на сверкающую воду и взял весло.

— Мы должны вернуться, — сказал он. — Интересно, а который сейчас час? Жаль, что мы не можем остаться тут навсегда. Но дело идет к вечеру. Молли!

— Что?

— Что бы ни случилось, но помолвку с Дривером ты разрываешь? Мне сказать ему? Я готов, если ты хочешь.

— Нет. Я сама. Напишу ему записку, если не увижу до обеда.

Джимми сделал несколько гребков.

— Бесполезно! — сказал он вдруг. — Я не способен упрятать это в себе. Молли, ты не возражаешь, если я чуть-чуть попою? Голос у меня отвратный, но я ощущаю себя счастливым. Замолчу, как только сумею.

И он фальшиво запел.

Украдкой, из-под полей своей широкополой шляпы Молли тревожно следила за ним. Солнце опустилось за холмы, и вода перестала блестеть. Воздух стал зябким. Сверху на них хмурился огромный замок, темный и угрожающий в меркнущем свете.

Молли вздрогнула.

Глава 20. Урок игры в пикет

Лорд Дривер покинул берег озера несколько раньше и, закурив сигарету, задумчиво обошел окрестности. Он был обижен на мир. То, что Молли покинула его, уплыла в челноке с Джимми, его нисколько не удручило. У него хватало других печалей. Типус не может смотреть на мир ликующе, когда беспощадный дядя принуждает его расстаться с любимой девушкой и обручиться с девушкой, к которой типус равнодушен. В таких обстоятельствах взгляд на мир обретает несколько желчный оттенок. И более того. По натуре лорд Дривер не был склонен к самокопанию, но, анализируя свое положение, пока ноги несли его по живописной дорожке, он начал задумываться: а не лишено ли оно героичности? В какой-то мере? И пришел к выводу, что, пожалуй, лишено. В какой-то мере.

Однако если он взбрыкнет, дядя Томас добавит ему неприятностей и похуже — вот где была зарыта собака. Будь у него, ну, скажем, две тысячи собственного годового дохода, он мог бы восстать. Но черт подери! Если начать заварушку, дядя Томас способен урезать подпитку до такой жуткой степени, что ему придется торчать в Дривере безвыездно, не имея в кармане даже жалкого фунта. Воображение немело перед такой перспективой. Летом и осенью, в сезон охоты, его сиятельство не без приятности проводил время в обители своих предков. Но весь год напролет! Лучше разбитое сердце в пределах столицы, чем целехонькое в деревне зимой.

«Но черт подери! — мыслил его сиятельство. — Будь у меня пара тысяч, да, пусть всего какая-то пара тысяч, я бы пошел напролом и попросил бы Кэти выйти за меня, провалиться мне на этом месте».

Но он не провалился, а пошел дальше, задумчиво попыхивая сигаретой. Чем больше он размышлял над ситуацией, тем меньше она ему нравилась. И единственным светлым пятнышком было ощущение, что теперь, уж конечно, с деньгами станет попроще. Добыча драгоценной руды из сэра Томаса до сих пор была сродни выдергиванию задних зубов из пасти бульдога. Но теперь, в силу этой инфернальной помолвки, вполне можно ожидать от него разумных щедрот.

Граф как раз начал прикидывать, не выложит ли сэр Томас что-то очень круглое, и тут ему на руку шлепнулась большая теплая капля дождя. В процессе своих блужданий он добрался почти до розария, в глубине которого располагалась беседка. Он поднял ворот пиджака и припустил бегом. Приближаясь, он услышал доносящийся изнутри тягучий похоронный свист. А когда, запыхавшись, ввалился внутрь, удачно избежав первого удара ливня, то увидел, что за деревянным столиком сидит Харгейт с сосредоточенным выражением на лице. Столик был погребен под картами. Харгейт пока не стал растягивать запястья, предпочитая просто отказываться сыграть партийку в бильярд.

— Приветик, Харгейт! — сказал его сиятельство. — Ну и льет же, черт возьми!

Харгейт поднял голову, молча взглянул на него и вновь занялся картами. Вынул одну из колоды в левой руке, поглядел на нее, поколебался, словно не в силах решить, на каком месте столика она произведет наибольший художественный эффект, и наконец положил рубашкой вниз. После чего взял карту со стола и положил на первую. В процессе всего действа он скорбно насвистывал.

Граф смотрел на него с раздражением.

— Как будто жутко захватывает, — сказал он с пренебрежением в голосе. — Чем развлекаетесь? Пасьянсом?

Харгейт опять кивнул, на этот раз головы не поднимая.

— Да не сидите же, будто лягушка! — раздраженно проворчал лорд Дривер. — Скажите что-нибудь!

Харгейт собрал карты и начал задумчиво их тасовать, не переставая насвистывать.

— Да перестаньте же! — сказал граф.

Харгейт кивнул и перестал.

— Послушайте, — сказал лорд Дривер, — у меня скулы сводит от скуки. Давайте перекинемся в картишки… Во что угодно, лишь бы скоротать время. Черт бы побрал этот дождь! Мы тут можем до обеда просидеть. А в пикет вы не играете? Я бы мог вас научить за пять минут.