Павел Журба – Немного безумия (страница 39)
«— Ты вправду принёс мне одеяло? Я скоро выйду, оставь тряпки себе. Лучше скажи: ты уже выбрал, какие обои будут в детской?
— Ну… серые?
— Нет, нет, не хочу такие! Это слишком скучно. Давай синий? Цвет моря. Когда-нибудь мы с тобой полетим на юг, как птицы…»
Я бежал с лестницы, спрыгивая с пяти ступеней разом. Я пытался скрыться, унестись прочь, спрятаться, закрыть голову руками и ничего не слышать.
«— А как ты думаешь, на юге красиво?
— Не знаю. Накоплю денег и посмотрим.
— Плотником много не заработаешь. Может, станешь кем-то серьёзным? Рыцарем, генералом, экономистом… ну я же шучу. Джеймс, ну почему ты вечно такой мрачный?»
Впервые за долгое время слёзы были настоящими. Я рыдал, забившись в угол и не успев дойти до коридора первого этажа всего пару шагов, пускал сопли и сжимал бесполезные огромные кулаки.
«— Джеймс… ну ведь не обязательно иметь густые волосы, чтобы тебе нравится? Только скажи честно.
— Я и сам подстригусь коротко.
— Нет, тебе идёт хвост!
— Твоя прическа мне нравится больше. Просто и со вкусом.»
Умоляю, оставьте меня… прочь! Сгиньте! Прошу… Покиньте мой разум, пока я не умер от боли. Убирайтесь!!!
«— Я так много трачу… у нас мало денег?
— Нет, что ты, я только начинаю набирать обороты! Говорят, сейчас пошла мода на частных детективов. Бульварные романы, дворецкие, цилиндры, курительные трубки и всё такое. Я купаюсь в роскоши. Представляешь, недавно впервые купил большой торт. Вкусный, с ана… уни… Ох…
— Ананасами?
— Да, да, с ними! Завтра принесу.»
Расплывшись на полу, я смотрел в одну точку. Передо мной бежали месяцы и годы, заключённые в одном человеке.
«— Я же платил за эту палату. Где она?»
Я полз наверх. Тупые выступы лестницы впивались в мои рёбра, а локти стучали о камень, набивая фиолетовые синяки. Порожки трещали под моим весом и осыпались на каменное крошево.
«— Сожжение было необходимо, иначе зараза могла разнестись…»
Закрытый гроб.
Я забыл милые черты. Они сгинули во мраке и мне ничего не оставалось, кроме как додумывать, как выглядело её лицо. Как я мог его забыть? Нос картошкой или прямой? Глаза голубые или зелёные? Всё смешивается в однородную массу, в каждом воспоминании она предстаёт совершенно разной и особенной.
«— Вы заберёте личные вещи? Мы их обработали.
— Что?..
— Духи, их можно дорого продать.»
Я дополз на избитых коленках. Смертельный гул воспоминаний остановил убийственный ход и я смог выдохнуть, встать на ноги и постучаться в дверь 54 палаты.
Вошёл без стука: слишком томительно было ожидание.
— Мистер Браун? Что вы… что с вами?
— Маппи… — я опьянел от чувств и упал около больничной койки.
— Прости меня. За мои грехи меня ждёт котёл и уродливые гримасы. Я знаю, ты ненавидишь меня, так довольствуйся тем, что после смерти меня ждут самые жестокие муки ада…
Маленькая ладонь безвольно повисла за кроватью.
Девушка молча смотрела на жалкого человека около её ног. Ничего не говорила, казалось, даже не дышала.
— Кричи на меня! — я ухватил изголовье кровати и затряс его, как только мог. — Маппи, я убил тебя! Ударь, пни, скажи, чтобы я шёл прочь и сгорел в дьявольском огне! Только не молчи…
Пальцы девушки смущённо обхватили мою руку.
Она всё так же ничего не говорила. Её молчание было намного красноречивее моих неуместных слов.
Подняв потяжелевшую голову, я дико и пронзительно закричал в мыслях: «Вот как выглядят искренние глаза!»
— Вы ведь не оставите меня, мистер Браун?… Пожалуйста, скажите, что вернётесь и заберёте меня отсюда. Мы уедем далеко-далеко… и вы будете латать крыши за очень большие деньги. Я буду мешать вам, готовить невкусный суп с луком, петь деревенские песни и просить поменять кресла в гостиной… не прекрасно ли это? Остановиться на зелёном поле, наполненном красивыми цветами, и смотреть, как закат поедает небо?
— Я вернусь к тебе. — пожелтевший матрас на скрипучей койке. Те же слова. Я нервно закусил губы и учащённо заморгал.
— Скажите мне это ещё раз. Пусть это будет нашим маленьким обманом. — прошептала девушка, крепче сжимая мою руку.
— Я вернусь к тебе.
— Мистер Браун… Джеймс.
Я продолжал держать её ладонь. Лампа больничного коридора светила лишь нам двоим.
— Джеймс… Я ведь окончательно стану тенью собственного прошлого. Почему же людям не дают право выбора? Вдруг я желаю умереть, а не смиренно ждать того момента, когда меня настигнет злой рок? Я не хочу жить, только не в этом теле и не в этом городе.
— В смерти нет ничего прекрасного, как и во множестве друзей. Одиночество и хорошая жизнь… не это ли счастье?
— Вы просто боитесь, что я покончу с собой, поэтому и говорите глупости. Что хорошего в жизни униженной тени?
— В жизни любого человека, если так посмотреть, нет ничего хорошего и лишь он сам выбирает, чему он будет обманчиво радоваться. Ты найдёшь ещё сотни и сотни фальшивых прекрасных моментов. Зачем лишать себя этого удовольствия и умирать раньше?
Морщины на напряжённом лице разгладились и открыли мне умиротворённое, юное и белое создание в медицинских повязках.
— Успокаивайте меня почаще, Джеймс. У вас хорошо получается создавать поддельные прекрасные моменты.
Я улыбнулся сквозь слёзы. Меня очень радовало, что девушка меня понимает.
— Соврите последний раз, Джеймс. Вам ведь не трудно сделать ещё одно фальшивое прекрасное воспоминание?
— Я вернусь к тебе.
Девушка засмеялась.
Глупость, смеяться в больничной палате, с сломанной жизнью и температурой под сорок. Но я не мог осудить эту маленькую лучезарную девушку. Возможно, она сумела найти среди тысяч фальшивок неогранённый бриллиант и теперь радуется, зная, что среди её поддельной сокровищницы есть настоящее. Я не завидовал её счастью, потому что и сам на миг усомнился в том, что вся моя жизнь состоит из фальшивых воспоминаний. Я вдруг поверил, что и сам могу найти настоящее.
Я засмеялся.
Глава 17
Белые волны врезались в пирс и грузно растекались после удара. Оставшаяся от волны пена начинала шипеть на гальке, как кусок сырого, обваленного в муке мяса, кинутого в кипящее масло, и постепенно оседать, просачиваясь сквозь камни и оставляя на них солёные следы. Храбрые волны кидались на всесильный пирс снова и снова, и так было до тех пор, пока камень наконец не дал слабину.
— О чём задумались? — спросил врач, на миг остановившись.
— Да так, о волнах. — ответил я на выдохе и снова толкнул лодку вперёд.
Мы одолжили её у неизвестного моряка, логично предположив, что покупка транспорта в десять вечера вызовет подозрения. Самым сложным делом было сдвинуть предмет кражи с места: вместе с вёслами он превышал все допустимые весовые категории, к тому же, стража постоянно крутилась около причалов, не давая дотолкать лодку в один заход.
Стражники ходили по трое, каждый держал по масляному фонарю и алебарде. Они явно ждали нападения: чёткий шаг, суровая походка, начищенные доспехи. От расслабленных ротозеев не осталось и следа. Наверное, их товарищам из города сильно досталось от местных и теперь они держат ухо востро.
Как только патруль появлялся на пляже или мы замечали свет фонаря за последним кораблём на пирсе, наша парочка пряталась под лодку и старалась лишний раз не кашлять. Лодок вокруг валялось с добрую сотню, поэтому передвижение одной мало кто заметит, только если мы не сильно близко подойдём к краю берега.
Всегда считал нелогичным так плохо заботиться о своём транспорте, но доктор, оказывается, в прошлом опытный рыболов, пояснил, что прятать своё судно бессмысленно — его всё равно никто не украдёт. Кому нужно тащить тяжёлый кусок дерева, что ещё и имеет пометку о владельце? Только если в очень холодные годы, чтобы порубить на дрова.
— Джеймс, как только патруль зайдёт за угол маяка, придётся постараться: берег рядом и если мы остановимся на половине пути, то нас засекут.
— Тише. — я с опаской смотрел на приближающуюся троицу. Я уже запомнил их имена: Ганс, Руперт и Хью. Молодые волки, от их бордельных похождений уши сворачиваются в трубочку… И появляется зависть, куда уж без неё.