Павел Журавлев – Двести встреч со Сталиным (страница 29)
Однако тогда мы еще не знали, когда разразится война, хотя подготовка в ней шла полным ходом. Мы работали с огромным перекалом, с невероятным напряжением, которое людям младшего поколения просто трудно себе представить.
В конце февраля и начале марта немецкие самолеты снова несколько раз грубо нарушали советское воздушное пространство. Они летали с поразительной дерзостью, уже не скрывая, что фотографируют наши военные объекты. Командующие флотами с беспокойством сообщали, что гитлеровцы просматривают их главные базы.
— Как быть? — спрашивали меня.
Я предложил Главному морскому штабу дать указание флотам открывать по нарушителям огонь без всякого предупреждения. Такая директива была передана 3 марта 1941 года. 17 и 18 марта немецкие самолеты были несколько раз обстреляны над Либавой. Что же делать, если агрессор наглеет? Уговорами его не приведешь в чувство.
В последние предвоенные недели, когда немецкие самолеты стали особенно нагло появляться не только над отдельными объектами, но и над главными базами — в частности над Полярным, — я снова распорядился открывать по ним огонь, приказав такие случаи особо выделять в оперсводках для Генерального штаба. <…> Кстати говоря, Сталин, узнав о моем распоряжении, ничего не возразил, так что фактически в эти дни на флотах уже шла война в воздухе: зенитчики отгоняли огнем немецкие самолеты, а наши летчики вступали с ними в схватки на своих устаревших «чайках». Формулу «Не позволять чужим самолетам летать над нашими базами и вместе с тем не поддаваться провокациям» они понимали правильно: глупо заниматься уговорами бандита, когда он лезет в твой дом.
После одного из таких случаев меня вызвали к Сталину. В кабинете кроме него сидел Берия, и я сразу понял, откуда дует ветер. Меня спросили, на каком основании я отдал распоряжение открывать огонь по самолетам-нарушителям.
Я пробовал объяснить, но Сталин оборвал меня. Мне был сделан строгий выговор и приказано немедля отменить распоряжение.
Главный морской штаб дал 1 апреля новую директиву: «Огня не открывать, а высылать свои истребители для посадки противника на аэродромы».
Результаты нетрудно было предвидеть. Немцы, чувствуя, что мы осторожничаем, стали вести себя еще более вызывающе.
За два месяца до начала войны положение на Ярославском резинокомбинате вновь рассматривалось в ЦК партии.
Состоялось совещание у И. В. Сталина. Я думаю, что многие, кто имел в то время прямое отношение к деятельности резинокомбината и к химической промышленности, и особенно присутствовавшие, должны помнить это совещание. Сталин до предела обострил вопрос. Я, может быть, более других запомнил это совещание, ибо мне казалось, что Сталин больше всего сосредоточил огонь критики на Ярославской партийной организации. Помню, за большим столом рабочего кабинета Сталина сидят резинщики, химики. Тут и нарком, его заместители, руководители предприятий, руководители шинного завода. А я, первый секретарь Ярославского обкома партии, стою. Меня резко отчитывает Сталин. Он применял острые выражения, и я, честно говоря, не знал, чем для меня закончится этот разговор.
— Забыли об ответственности партийной организации, — говорил Сталин.
Каково это было слышать? В конце Сталин сказал:
— Патоличева надо наказать.
Все ждали, чего же он скажет дальше. А он долго молча ходил, обдумывая. Длинными, неимоверно длинными, показались эти минуты для первого секретаря Ярославского обкома партии.
Но Сталин неожиданно улыбнулся и сказал:
— Надо выбрать Патоличева в комиссию по выработке решения о работе Наркомата химической промышленности.
Все вздохнули с облегчением. Работники химической промышленности прекрасно понимали, в чем существо вопроса.
Да и сам Сталин хорошо знал. К производству автопокрышек только из синтетического каучука страна не была еще готова.
Решение поручили готовить Хрущеву, Булганину и Патоличеву. Мы сидели несколько дней. В решении указывалось на серьезные ошибки Наркомхимпрома в руководстве по освоению синтетического каучука, а также в научно-исследовательской и конструкторской работе, на крупные недостатки в работе шинных заводов.
Во время моего доклада о методах скоростного проектирования и освоения пушек в Ленинградском институте усовершенствования ИТР в аудитории, где проходила конференция, появился какой-то незнакомый мне человек, подошел к кафедре и сказал:
— Вас просят к телефону. «Странно, — подумал я. — Кто здесь может мне звонить?» <…> Возле кабинета секретаря обкома М. И. Родионова сопровождающий остановился:
— Сюда, пожалуйста!
Я вошел. Самого секретаря не было, а людей, которые сидели в кабинете и, судя по всему, ждали меня, я не знал. Как только я переступил порог, один из них снял телефонную трубку, набрал номер. Ему ответили.
— Трубку передаю Грабину, — сказал он. Я подошел к телефону.
— Грабин слушает. По голосу я узнал Поскребышева. Он поздоровался и предупредил, что сейчас со мной будет говорить Сталин. Волнение усилилось. Значит, случилось что-то важное и не терпящее отлагательства, раз меня разыскивали в этот час в Ленинграде. Недолго мне пришлось теряться в догадках.
— Здравствуйте, товарищ Грабин, — услышал я в трубке голос Сталина. — Я хочу с вами посоветоваться. Есть мнение, что тяжелый танк вооружен маломощной пушкой, не отвечающей задачам тяжелого танка. В настоящее время рассматривается вопрос о перевооружении его: вместо 76-миллиметровой пушки предлагается поставить мощную 107-миллиметровую. Хотелось бы знать вашу точку зрения по этому вопросу. Возможно, вам трудно будет оценить это предложение, так как тяжелый танк вооружен вашей 76-миллиметровой пушкой.
— Я готов высказать свое мнение, — ответил я. — Когда нашему конструкторскому бюро ГАУ выдало тактико-технические требования на 76-миллиметровую пушку для тяжелого танка, мы тщательно изучили вопросы, связанные с танками и с их вооружением, и пришли к выводу, что 76-миллиметровая пушка для тяжелого танка неперспективна и даже не отвечает требованиям сегодняшнего дня. Мы считали, что тяжелый танк следует вооружить более мощной пушкой, снаряд которой пробивал бы броню своего танка с дистанции 1000 метров. Свое мнение мы высказали руководству ГАУ и ГБТУ, но с нами никто не согласился. 76-миллиметровую пушку, заказанную нам, мы создали и установили в танк КВ-1.
— Значит у вас давно сложилось мнение о недостаточной мощности 76-миллиметровой пушки для тяжелого танка? — Да, товарищ Сталин.
— Очень жаль, что я раньше не знал об этом. Значит, в настоящее время наши оценки не расходятся. Скажите, пожалуйста, можно ли в тяжелый танк поставить мощную 107-миллиметровую пушку? — Можно, товарищ Сталин.
— Вы уверены, что мощную 107-миллиметровую пушку можно поставить в тяжелый танк?
— Вполне уверен, что 107-миллиметровую мощную пушку можно поставить в тяжелый танк. Это подтверждается тем, что мы уже установили 107-миллиметровую модернизированную пушку мощностью 385 тоннометров в танк КВ-2. Я имел в виду пушку Ф-42. <…>
— Но танк КВ-2 по конструкции башни мы считаем неприемлемым, — продолжал я. — Габариты башни велики, и по своей форме башня неконструктивна. Такие габариты для 107-миллиметровой пушки и не потребовались.
— Значит, вы утверждаете, что мощную 107-миллиметровую пушку можно установить в тяжелый танк? — повторил Сталин. Я хорошо знал, что если Сталин задает несколько раз один и тот же вопрос, то это означает проверку, насколько глубоко проработан вопрос собеседником и насколько убежден человек в своем мнении.
— Да, я глубоко убежден, что мощную 107-миллиметровую пушку можно поставить в тяжелый танк, — еще раз подтвердил я. — Если я правильно вас понял, эта пушка по своей мощности должна быть выше 107-миллиметровой модернизированной?
— Вы правильно меня поняли. То, что вы уже имеете опыт по установке 107-миллиметровой пушки в тяжелый танк, прекрасно. Значит, мощную 107-миллиметровую пушку мы установим в тяжелый танк? — Да, товарищ Сталин.
— Это очень важно, товарищ Грабин. До тех пор, пока мы не вооружим тяжелый танк такой пушкой, чувствовать себя спокойно мы не можем. Задачу нужно решать как можно быстрее. Этого требует международная обстановка. Скажите, не смогли бы вы быть завтра в Москве? — продолжал Сталин. — Вы нам здесь очень нужны.
— Слушаюсь, завтра я буду в Москве. <…>
Едва я вышел из вагона, как встал вопрос: к кому я должен явиться? В телефонном разговоре Сталин сказал: «Вы нам здесь очень нужны.» «Нам» — кому именно? <…>
Поразмыслив, я решил, что стоит зайти в ГБТУ — может быть, там что-нибудь знают? Начальник ГБТУ Федоренко встретил меня словами:
— Василий Гаврилович, как вы вчера меня подвели!
— Вчера я был в Ленинграде и не мог вас подвести, — удивленно ответил я.
— Из Ленинграда и подвели, — ответил Федоренко.
Он рассказал, что вчера его вызвал к себе Сталин. В кабинете у него были Молотов, Ворошилов, Жданов, Кулик и другие, а также директор Кировского завода Зальцман, главный конструктор тяжелых танков Котин, директор одного из танковых заводов Казаков и секретарь Ленинградского горкома партии Кузнецов. Речь шла о необходимости срочно перевооружить тяжелый танк мощной 107-миллиметровой пушкой вместо 76-миллиметоровой Ф-32. По словам Федоренко, Сталин настаивал на этом, но поддержки не встретил. Зальцман, Котин и сам Федоренко заявили, что 107-миллиметровую пушку поставить в тяжелый танк невозможно. После длительных дебатов Сталин спросил: