Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 59)

Я сгорал от стыда и раскаяния, слушая это и видя ее беспомощность и бесприютность. Денег у меня при себе оказалось 65 копеек, я отдал их ей и велел на другой день придти в Устюг, где я надеялся занять у товарищей.

Она пришла с ребенком. При виде его я не почувствовал той радости, какую вызывали дети от жены. Приласкать тех, подержать на руках, поносить у меня всегда было неодолимое желание, при виде же этого я испытывал какое-то смешанное чувство жалости и неприязни.

Денег я достал 10 рублей, которые и отдал, обещая регулярно посылать и впредь. Вскоре курсы окончились, и я уехал домой, но из дому долго не посылал ей денег. И не потому, что не хотел посылать или жалел денег, а не знал, как избежать сплетен: если послать по почте или с нескромными попутчиками, то все немедленно узнали бы, что у меня есть побочный ребенок, что я плачу алименты. Огласки такой я не хотел не столько потому, что сам стеснялся создавшейся ситуации, сколько потому, что не хотел причинить неприятности жене, которой начали бы выражать соболезнования «сочувствующие» ее горю соседки. Поэтому я послал Ольге первые 10 рублей лишь через полгода с лишним с председателем РИКа Кормановским, когда я работал уже в РИКе.

Возвратившись с курсов, я в Райисполкоме категорически отказался возвратиться в районную избу-читальню, требуя послать меня в сельскую, в свой сельсовет. После настойчивых уговоров Виноградов на это согласился.

Раньше, бывая изредка в своей избе-читальне, я наблюдал работу, а вернее — безделье моих предшественников, особенно последнего, которого никто не видал беседующим с крестьянами ни в избе-читальне, ни в деревнях. Я и тогда еще думал, что будь я на их месте, все же что-нибудь сделал бы. Теперь, попав на это место и посмотрев указания о работе, учете работы и отчетности, я нашел все это ненужным, бессмысленным. В отчетах моего предшественника на каждый день были записаны то лекция, то доклад, то беседа, то громкая читка, на самом же деле никогда ничего подобного не было, что подтвердили и работники сельсовета.

Я решил работать по-своему, поставив перед собой цели: переводить крестьян на правильный севооборот, развернуть возможно шире ликвидацию неграмотности и добиваться согласия населения на закрытие церкви. Сначала я, никогда не выступавший с докладами, не решался ставить эти вопросы перед целыми деревенскими собраниями, а пробовал свои силы в беседах с отдельными мужиками и небольшими группами, потом перешел на маленькие деревни, которые, по моему мнению, могли быть более податливыми. И таким образом я вскоре уже добился в нескольких деревнях единогласных приговоров о переходе на многопольный севооборот и о закрытии церкви. Попутно я выявлял желающих стать грамотными.

К осени мне удалось организовать три пункта ликбеза[396], больше половины деревень постановили перейти на многополье и закрыть церковь. При этом приговоры о переходе на многополье и о закрытии церкви подписывались всеми без исключения, даже членами церковного совета: мне удавалось создавать на собраниях такое настроение, что они сами понуждали друг друга подписывать. Если кто начинал артачиться, то подвергался такому осмеянию, что от стыда не знал, куда деваться. Потому-то и заведомые поповские прихвостни во избежание этих насмешек подходили к столу и подписывали. Но над ними все же подшучивали: «Смотри, ужо поп узнает, что ты подписал, так не даст крест поцеловать!» В общем, собрания у меня всегда проходили оживленно, с шутками и всегда давали хороший результат.

Ободренный успехами, я решил переключиться на большие и «заядлые» деревни. Деревня Березовая Слободка была известна тем, что там мужики «собачные» (ругатели), «хоть кого облают и обсмиют». Так оно и было, мои предшественники, молодые ребята, и носа туда не показывали.

В этой деревне была школа. А я как избач мог поручать доклады культработникам. Поэтому я решил поручить сделать доклад учителю ихней школы, а самому выступить как бы содокладчиком. Учитель был сравнительно начитанный и к докладу, по-видимому, подготовился, но говорил не увлекательно. Собравшиеся, около сотни мужиков, слушали неохотно, вернее, не слушали, а скучали, дожидаясь, когда он кончит, а многие просто разговаривали и переругивались между собой. Когда учитель кончил говорить, по его адресу посыпались выкрики, даже с матершиной: «Шчо ты нас учишь, как пахать, ты сам-от, наверно, и не видал, как пашут» и т. п.

Ну, думаю, видно, здесь ничего не выйдет. Когда шум поутих, я взял слово. Я постарался изобразить, как живется им, как приходится работать, не покладая рук, и все же не хватает то того, то другого, нет ни обеспеченности, ни уверенности в завтрашнем дне. Привел пример немцев, которые из такого же участка земли умеют извлекать столько дохода, что живут обеспеченно и культурно. Упомянул и волоколамских крестьян, и крысян[397], рядом с ними живущих. Говорил горячо, с воодушевлением, и я видел, что меня слушают внимательно, устремив на меня глаза.

Когда я закончил, несколько минут длилась пауза, потом некоторые стали вставлять замечания, но уже другого рода, а потом как-то сама собой возникла инициативная группа и пустила опросный лист: кто за, кто против многополья. Из всех собравшихся высказались против только трое, поэтому тут же приступили к составлению приговора. А когда стали его подписывать, то подписали и те трое. О, каким ликующим я шел тогда домой, просто ног под собой не чувствовал.

Вообще, эта избаческая работа наполняла содержанием мое существование. Райисполкому я должен был ежемесячно представлять отчет по установленной форме. Я не однажды пробовал это делать, но ничего не выходило. Я не знал, чем заполнить клеточки: там было — сколько докладов, сколько лекций и т. п., а у меня ничего этого не было, я просто ходил по деревням и проводил собрания.

Наконец, когда год стал подходить к концу, от меня в категорической форме потребовали отчет сразу за 6 месяцев. Тогда я взял четверть листа бумаги, вывел заголовок «Вместо отчета» и текстом, без всяких клеточек, написал, что за указанное время переведено на многополье столько-то деревень, приговоры о закрытии церкви дали столько-то деревень и на трех пунктах ликбеза учатся столько-то взрослых, а больше никакой работы не сделано и не велось. Потом мне рассказывали, что когда на Президиуме РИКа рассматривали отчеты изб-читален, то над моим «Вместо отчета» от души смеялись, но работу моей избы-читальни признали примерной.

В других избах-читальнях по отчетам было много лекций и докладов, но на многополье не переведено ни одной деревни, не обучались взрослые грамоте, и антирелигиозной работы вообще не велось.

Я, пожалуй, очень скоро добился бы закрытия церкви, но мне в районе не посоветовали спешить с этим делом, опасаясь, что тогда разовьется сектантство. То же и с многопольем: районнный агроном Мохнаткин не советовал мне добиваться его в широком масштабе — не сумеем, говорит, осуществить руководство. Вот черт, думал я, переусердствовал, значит! Может быть, я и не очень послушал бы этих советов, сумел бы повести дело так, что я, мол, ни при чем, а сама масса требует, но меня вскоре оторвали от этой любимой работы.

Зав. РАЙЗО

В конце декабря проходил районный съезд Советов[398]. Я был на него делегирован. А там наша фракция включила меня в список рекомендуемых в состав Президиума Райисполкома. Я, хотя и был тогда беспартийным, решительно отказываться нашел неудобным: мою кандидатуру выдвинули предРИКа и секретарь Райкома[399], и я не хотел своим отказом поставить их в неудобное положение. К тому же узнал я об этом в последний момент, когда уже приступали к выборам, как-то даже оцепенел от неожиданности. А тут меня еще угораздило выступить на съезде в прениях. Выступление делегатам понравилось, и поэтому я был избран почти единогласно.

После этого на меня навалилась такая забота, что я несколько ночей не мог заснуть. Но, так или иначе, приходилось принимать дела и приступать к работе.

Первое время у меня было состояние, похожее на то, какое было в районной избе-читальне: получу почту, там разные циркуляры, распоряжения, а что с ними делать — не знаю. Спасибо был у меня секретарь — парень простой, не склонный к подвохам, и хорошо знавший дело. Он мне в первое время помог ориентироваться, «войти в курс»: вот тут, говорит, нужно написать такую резолюцию, а тут такую. А чтобы не уронить свой авторитет, спрашивал я его с глазу на глаз и, к чести его надо сказать, он никогда этого не разглашал, ни перед кем не бахвалился, хотя часто бывал в нетрезвом состоянии.

Пил он запоями: если запьет, то неделю на службе не показывается. Но случалось это с ним не часто. Зато когда примется работать — работает за троих.

Теперь по своему положению заведующего Райземотделом я стоял во главе таких работников как агрономы и землеустроители. Меня это страшно стесняло, я чувствовал себя не на своем месте: как я могу руководить людьми образованными, когда сам малограмотный? Но однажды начальник землеустроительной партии Плюснин, когда мы с ним шли поздним вечером из деревни, с собрания, откровенно мне сказал: «За твое отношение к нам, специалистам, мы никогда не позволим подложить тебе свинью. Вот другое дело был твой предшественник, который любил выслужиться за наш счет: бывало, с нами вместе пьет, а потом на нас же и накляузничает». Я и в самом деле никогда ни на кого из них втихомолку не доносил ни Райкому, ни Райисполкому, а говорил им сам открыто, если они позволяли себе что-нибудь нехорошее.