Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 112)

Карасей из ловушки дедушка выбирал, уже подъехав к берегу. Там он перекладывал рыбу в корзинку и относил её к двум кузовам-садкам, сплетённым из прутьев. Садки у деда были утоплены камнями в воду под густой ивой у берега. В тех садках карасей бывало сотнями. В большой садок дедушка опускал крупных карасей, в садок поменьше — мелких. Кужи и одровицы были у деда крупноячеистые, поэтому караси меньше трёх вершков в длину в них не попадались. Подняв из озера все карасёвые снасти и неторопливо управившись с рыбой, дед выходил на лесную полянку у озера и развешивал кужи и одровицы сушить.

За семнадцать лет своей жизни на Ножевском хуторе я ни разу не слышал от дедушки Фёдора, чтобы он пожаловался, что его снасти кто-то из посторонних поднял, выбрал из них рыбу и, побросав ловушки, ушёл. Никто и никогда не трогал у деда не только рыболовных снастей, но даже его превосходное осиновое судёнышко. Где оставлял он безо всякого запора свою осиновку на озере, там она всегда и стояла, ждала только его. В Подъягодном озере, кроме моего деда, ловили карасей ещё несколько человек, поблизости от озера находились четыре деревни и большое село Борисоглеб, народу вокруг озера было много. И все жители поймы были честными, добросовестными людьми, воспитанными на познании меры человеческого труда.

После каждого выезда на рыбалку дед уносил карасей помельче домой — своей старухе-жене, моей бабке Марье. А та сушила их на поду в печи, перед тем разложив на прямую ржаную солому. Зимой бабка Марья с теми сушёными карасями, бывало, варила такой суп, что когда съешь блюдо того супа, то хотелось просить: «Бабуля, положь ещё».

Когда я ездил с дедом на рыбалку, он отдавал мне карасей по целой торбе, и я с радостью приносил их домой. Часто сажал карасей в кадку с водой, что стояла у нас на мосточке возле самой избы. Крупных карасей дедушка нередко приносил живьём на хутор и продавал там за копейки сгонщикам, которые гнали лес по Мологе, или косцам, приехавшим на пойму на сенокос.

Караси Молого-Шекснинской поймы были лишены неприятного болотного запаха, что нередко ощущается в карасях других водоёмов. Желтовато-белое, чуть сладковатое на вкус мясо всегда вновь и вновь манило тех, кто хоть единожды его пробовал. А отсутствие болотного запаха объяснялось просто — ведь все озёра и болота поймы ежегодно прополаскивались весенними паводковыми водами, в них не создавалось многолетнего застоя и гниения воды.

Отменной была поджарка из карасей. Лежит, бывало, на сковороде поджаренный карасище шириной около двух мужицких ладоней, а из его распоротого брюха, как праздничный бант, выглядывает оранжевая крупнозернистая икра, которую не оберёшь в пригоршни. Одним тем карасём да его икрой мог до отвала наесться крепкий мужик-пильщик.

Линевых карасей в озёрах поймы было меньше, чем чешуйчатых золотистых. Потому-то лини водились не в каждом озере.

Но там, где бывали, часто попадались в кужи и одровицы вместе со своими собратьями — золотистыми карасями. Линевые караси были здоровы: рыба-поросёнок. По форме они уже золотистого карася и по цвету — темнее. Линь гладкий и скользкий, у него на теле не было ни единой чешуйки. При употреблении в пищу с линевого карася кожицу никогда не снимали, такой она была вкусной. Мясо на вкус и по цвету было почти такое же, как и у карасей-золотняков.

Пойменских карасей с удовольствием ели и нищие, и родовая знать. Мой дедушка по отцу Никанор как-то рассказывал, что до революции, когда в село Борисоглеб летом приезжал жить граф Мусин-Пушкин — там у него было своё мологское имение, то слуги его приходили в деревню Новинка-Скородумово (в ней тогда жил мой дедушка) и заказывали мужикам-карасятникам наловить для графской кухни карасей, да покрупнее. Видимо, у графа губа была не дура, а язык не лопата, раз он любил отведать пойменских карасей.

Продолжительность ловли карасей в озёрах поймы была не больше двух-трёх недель, в жаркое время лета. Карась — рыба теплолюбивая, в другие времена года она малоподвижна, поймать её тогда трудно, разве что бреднем.

Нерестились караси в одних и тех же местах. Хорошо помню, как в Подъягодном озере в одном мелководном заливе, заросшем травой, караси собирались в конце июня на нерест в большущий сплошной косяк, собирались, наверное, со всего озера. Нерестились они в тихие солнечные дни, когда ветра совсем не было. В такие дни вода в заливе озера шевелилась под натиском тупорылых ленивцев, дрожала и даже качалась, сотни карасей то и дело высовывались из воды.

Дедушка Фёдор специально выслеживал нерестовые дни. Он определял их по поведению лягушек в озере, а определив, не вынимал на просушку из воды одровицы и кужи, как это делал после всякой ночи, а оставлял там на целый день. Бывало, за два-три дня нереста дед брал своими снастями столько карасей, что не знал, куда их девать. Караси лезли в кужи и одровицы так кучно, что иной раз подопрелые снасти не выдерживали, караси разрывали у них либо боковины, либо ячейки, и все уходили из ловушек.

У дедушки Фёдора, как и некоторых других мужиков-рыболовов в пойме, был свой естественный садок для рыбы — небольшое, но глубокое озерко в Кочерихе, недалеко от хутора. В то озерко-садок дед отпускал карасей, пойманных в больших озёрах. У него в этом садке караси жили скопищем по нескольку лет безвыводно. В конце июня они ежегодно устраивали нерестовые свадьбы. Из озерка дед брал карасей, когда хотел. Скажет, бывало, своим сыновьям, моим дядюшкам, Ивану и Фёдору, что заприхотничал поесть карасей. Те возьмут бредень, пойдут к озерку и выловят сколько надо. Даже в октябре, когда уже было холодно, Иван и Фёдор брали из того садка рыбу. Привяжут к обоим концами бредня палки-клячи и начнут свою охоту: Фёдор идёт по одной кромке озера, а Иван по другой. Проведут разок бреднем по середине озерка и зачерпнут чуть ли не всех карасей. Выберут из них на еду, а остальных снова в озерко отпустят. Много раз бывало, что к дедушке приходили соседи-хуторяне или мужики из ближних деревень и просили дать им карасей на какой-либо праздник. Дедушка только и скажет им:

— Берите бредень и идите, сами вылавливайте, сколько надо.

Не жадный был мой дедушка Фёдор и шибко трудолюбивый. За то все его уважали.

В один год, помню, дедушка жаловался, что из его озерка-садка в Кочерихе в весеннюю водополицу все караси ушли. Летом он снова наловил карасей в больших озёрах и опять высадил в свой любимый садок-озеро.

Во второй половине июля ловля карасей в пойменских озерах заканчивалась. Дедушка клал кужи и одровицы на телегу, увозил их домой и прятал там в амбар до следующего сезона. В амбаре на стенах были вбиты деревянные штыри-гвозди, на них дед и вешал карасёвые снасти. Любил мой дед ловить карасей. За страсть к этому промыслу местные жители ему и второе прозвище дали — «Фёдор-карасятник». Так и умер дедушка с двумя прозвищами — Ерошкина мать и Фёдор-карасятник.

Мологская вода и шекснинская стерлядь

В пойме рыбой изобиловали не только закрытые водоёмы — озёра и болота, но и главные реки — Молога и Шексна. Вода в тех реках была чистейшая, как человеческая слеза. В пору своего детства мы, мальчишки-подростки, забредём, бывало, в Мологу летом по самое горло, остановимся и смотрим в воду, как зачарованные: на трехаршинной глубине ноги до самых пальцев видны нам почти так же, как на сухом берегу. Ступни стояли на светлом песке-дресвянике, и на пальцах играли яркие солнечные зайчики, доходившие сквозь речную воду до самого дна реки. Стоим в воде минутку-другую не шевелясь, ждём, когда поверх пальцев наших ног или возле них появятся маленькие рыбки-слепышки — уроженцы новой весны. Всяких рыбьих мальков у берегов реки были тучи. Смотришь не с какой-нибудь высоты, а от самой поверхности воды в глубину подальше от ног и видишь, как песок на дне реки отлого уходит вниз, его было видно на несколько саженей вперёд.

В жаркие дни лета мы купались по многу раз в день. Любили нырять на двухсаженную глубину с лодок или с гонок леса за монеткой, заранее брошенной в воду. Нырнёшь, откроешь глаза и на дне реки увидишь всё, как на ладони. Вкруговую на несколько саженей увидишь песчинки, камешки, а среди них и очищенную песком трёхкопеечную монету — от неё во все стороны отсвечивает радужный свет солнышка, монетка так и сияет.

Мягкая, чистая вода Мологи любилась всем людям — и местным жителям, и тем, кто по какому-либо случаю оказывался на её берегах.

Жители местных деревень думали, что вода во всех реках на земле извечно бывает только такой, какой она была в их ласковой и доброй Мологе, и что загрязнить какую-нибудь реку невозможно ничем. В то время и жители крупных городов России, и даже люди учёного мира не могли подумать и сколько-нибудь серьёзно предположить, что через какие-нибудь три десятка лет смогут собственными глазами увидеть на поверхности Волги — тоже чистейшей в своё время реки — ошмётки мазута, поля нефтяных пятен, отсвечивающих всеми цветами спектра. Кто теперь помнит, что были такие чистые реки, как Молога и Шексна, да уж забывают, что и была когда-то она — Молого-Шекснинская пойма.

Мой отец Иван Никанорович в бытность нашей жизни на Ножевском хуторе летом часто варил уху прямо на берегу Мологи. Дом стоял саженях в сорока от берега. Придёт, бывало, отец под вечер с работы домой, немного отдохнёт, а потом возьмёт пустой противень и пойдёт на реку. Там он зачерпывал в него мологской воды и ставил на таганок. Потом клал туда куски рыбы, соли «в припорцию» и специй, которые захватывал с огорода. Такую варил уху, что всем, кто её съедал, большего и лучшего из пищи ничего было не надо. Мологскую воду пил и старый, и малый и зимой, и летом. Никто тут воду никогда не кипятил и ни у кого никогда не бывало расстройства желудка или кишок, никто о том и понятия не имел.