Павел Виноградов – Жестокий маскарад (страница 21)

Хотя, возможно, я ещё смогу вырваться. В руке у меня компактный комплекс бесшумно-беспламенной стрельбы «Тихарь». Восемь разрывных пуль. Должно хватить. Потом уйду через крышу.

Из пола в дальнем углу рвётся поток света. Они нашли лестницу. Первая тёмная фигура поднимается во весь рост. Его глаза ещё не привыкли к темноте. В отличие от моих. Отличная мишень. Почти беззвучный выстрел, и фигура оседает мешком на пол. Тут же стреляю в показавшуюся из люка голову второго, которая мгновенно исчезает. Раздавшийся снизу грохот показывает, что я и сейчас не промахнулся.

Неожиданно сверху меня накрывает столб ослепительного белого света, и что-то опутывает всё моё тело. Они раньше меня пробрались на крышу и сбросили сеть! Пытаюсь достать из-под брючины нож, но несколько рук уже хватают меня. Я слышу ругательства на северокитайском диалекте и ругаюсь сам. Только не говорить им своё настоящее имя!..

Я снова в мансарде, бьюсь и ругаюсь по-китайски в бесчувственных лапах двух андров-охранников. Рядом что-то кричит жена. Я не слышу её, только вижу раззявленный красный рот с конвульсирующим влажным языком. Шприц с иглой приближается к моему плечу. Последнее, что я вижу: Илона рукавом своего пушистого нежно-розового халата стирает с подоконника написанную мной букву «С».

Голос Анвара звучит вроде бы и спокойно, но глаза у него сверкают яростью. Странно — он всегда был таким корректным и внимательным. И разве такой тон позволителен психиатру в беседе с пациентом?.. Впрочем, что я знаю о психиатрии?.. Может, его напускная ярость — тоже часть лечения.

— Чего тебе опять не хватает? Вот чего?! Живешь как в раю — свой дом, жена в тебе души не чает, работать не надо. Другие бы радовались, если бы жили вполовину так хорошо! Неужели так сложно просто жить, спокойно, не доводя себя до приступов, не доводя Илону?!

Я молчу, затаившись под своим тёплым одеялом в кремовом пододеяльнике. И не только потому, что мне стыдно за случившееся и жалко Илону. Еще из-за того, что голова после укола страшно тяжёлая и первая же произнесенная мною фраза лишит меня последних сил. А Анвар продолжает сыпать упреками, потрясая своими вьющимися тёмными волосами с проседью — так похожими на ветви наших старых елей, присыпанные снегом… Задумавшись над этим сравнением, я отвлекаюсь и на некоторое время перестаю понимать, что он мне говорит.

— …себя не жалеешь — её хотя бы пожалей! — возвращает он меня в реальность. — Ей тоже не двадцать лет вообще-то, и со здоровьем у неё не всё идеально. Если она заболеет или в депрессию впадёт, кто о тебе будет заботиться? Кому ты, уж извини за откровенность, нужен будешь?

Вот тут он, видимо, прав. Никому я не нужен, кроме Илоны. Самому Анвару тоже не нужен. Я для него — «интересный случай», вызов его способностям врача, но, похоже, возиться со мной ему уже надоедает, и его можно понять.

— Ну так чего тебе не хватает?! — повышает он голос и гневно потрясает своими сединами. Никогда ещё не видел его таким рассерженным! Он всегда уверял, что мы с ним — старые друзья. Интересно, ссорились ли мы раньше?

— Себя, — шепчу я чуть слышно. — Мне себя не хватает.

Анвар раздраженно кивает:

— Да, я всё понимаю. Тебе сейчас тяжело. Тебе не повезло, ты болен. Но почему ты ничего не хочешь сделать для своего выздоровления? Почему даже не пытаешься нам помочь тебя вытащить?! Почему специально себе вредишь?!

— Послушай, но я же ничего не сделал… — начинаю я вяло оправдываться. — Просто бродил по дому, и на меня накатило. Я не пытался ничего вспомнить, оно само пришло…

— Не надо бродить по дому, — жестко, словно зачитывая приговор, объявляет мой доктор. — Не надо вести себя как… ненормальный! Что тебе мешает жить, как все люди?!

— То, что я не похож на всех, — огрызаюсь я. — То, что все могут читать и сидеть за компами.

— Другой бы радовался, что может не тратить время на треп в сети, — бурчит Анвар уже спокойнее. — Если тебе скучно, послушай музыку, кино посмотри. Или андров на что-нибудь запрограммируй, пусть вон снег у вас вокруг дома расчистят! Хобби себе какое-нибудь придумай — пусть Илона тебе что-нибудь посоветует… Взрослый человек не может себе занятие найти — ну смешно же!

Мне совсем не смешно, но и Анвару, по-моему, тоже. Он смотрит на меня… как-то не просто рассерженно, как смотрел бы врач на не выполняющего его назначения пациента. В его чёрных, блестящих в приглушенном свете спальни глазах мне видится почему-то угроза. И голос его теперь звучит тоже угрожающе:

— Если эти твои приступы ложной памяти не прекратятся, я буду вынужден забрать тебя в клинику. А там тебе будет… менее комфортно. И выздороветь там гораздо сложнее. Понимаешь меня?

Нет, с угрозой это мне, пожалуй, почудилось. Но я его не понимаю. Хотя на самом деле — не хочу понимать. Илона сказала, что Анвар — наш общий друг, с которым мы знакомы много лет, но разве друзья будут делать такие намеки? Или он просто хочет меня припугнуть, чтобы я всё-таки стал следить за собой?

Но лицо у врача такое злое, а зубы так крепко сжаты, что сомнений не остается — он в ярости и с трудом ее сдерживает. А ещё Илона перед тем, как я отключился наверху, тоже страшно злилась, и лицо у нее было страшно перекошенное…

Что-то подсказывает мне, что с Анваром сейчас лучше не спорить. Надо усыпить его бдительность, показать ему, что я достаточно устыдился, испугался и готов быть пай-мальчиком. А потом уже в одиночестве спокойно подумать о своих подозрениях.

— Анвар, дружище, — вздыхаю я с усталым видом, — ты не обижайся, но я что-то опять засыпаю. От твоих лекарств, наверное. Давай я сейчас посплю, а ты не уходи, хорошо? Мы потом с тобой еще поговорим. Насчет хобби — очень хорошая мысль, я думаю, может, ты мне что-нибудь посоветуешь?

Он тоже вздыхает, как будто бы с облегчением:

— Спи, конечно! Погорячился я, уж извини. Но ты нас всех опять напугал, Илона меня с обеда в клинике выдернула… Ну да ладно, спи! Всё хорошо будет.

Он пожимает мне руку и уходит. Странно, мог бы ведь спросить, не хочу ли я увидеть Илону! Или ей он тоже дал успокоительное, и она сейчас спит?

Закрываю глаза, чтобы ничто не отвлекало от размышлений. Итак, что мы имеем? Либо Анвар и Илона искренне переживают за меня, а их якобы злость и угрозы мне примерещились из-за болезни. Либо что-то в нашем доме не так. Есть что-то, чего я не знаю, что два единственных близких мне человека от меня скрывают. У них есть на меня зуб, я сделал им что-то плохое, и они, несмотря на мою болезнь, не могут меня простить? Или обида на меня только у Анвара?

Из-за двери доносятся чьи-то тихие шаги. Вздрагиваю в первый момент, но потом понимаю, что так ровно может шагать только андроид. Спокойнее, не будем отвлекаться на ерунду! Тебе приходилось спокойно рассуждать в самых опасных ситуациях, значит, и сейчас ты сможешь! Так, опять я откуда-то знаю, что был в какой-то опасности!.. Опять ложная память? Или всё-таки не ложная? Но если я начну вспоминать, это кончится очередным видением, а мне надо думать об Анваре.

Волевым усилием отгоняю мысли о прошлом — когда-то я тоже этому учился, и весьма успешно. Нет, не важно, когда и где это было. Важен Анвар. И Илона. Может быть, у них просто-напросто роман? Или только Анвар влюблён в мою жену, а мне помогает ради неё? Выглядит логично, но неужели Илона..? Нет, она точно мне верна, она меня любит, этого невозможно не почувствовать, несмотря ни на какие проблемы с головой! Или я наивный дурак и обманываю себя?

Мысли начинают путаться. То ли лекарства, которыми напичкал меня наш доктор, ещё действуют, то ли я устал от своих подозрений. Пытаюсь ещё раз представить себе лицо жены в тот момент, когда у меня был последний приступ, пытаюсь точно вспомнить, какое у него было выражение, но усталость берет своё, и я снова куда-то «уплываю»…

Экран компьютера издалека кажется светло-серым. Но он медленно приближается, и вот я уже вижу, что на самом деле он белый в чёрную крапинку. Еще ближе — и точки на экране принимают замысловатые очертания, причем каждая выглядит по-своему, не похоже на другие. Впрочем, есть среди них и одинаковые… А экран уже совсем рядом, и становится ясно, что это не просто маленькие фигурки. Конечно же, это буквы!

Я вдруг оказываюсь сидящем на удобном мягком стуле, склонившийся к монитору, и я… пишу! Буквы, как и в видении про бункер, складываются в слова, слова — в чёткие фразы: «Он уже не помнил, что когда-то был свободен. Он потерял счёт дням и неделям. Он мог находиться здесь, в этом узком бамбуковом ящике, упрятанном в тёмный, кишащий крысами подвал, и неделю, и год, и всю жизнь. Но он прекрасно помнил, кто он и почему этого нельзя сказать голосу невидимого… нет, не человека, какого-то неведомого существа, мягко и вкрадчиво задающего ему вопросы. Это продолжалось всю ночь: голос спрашивал то по-китайски, то по-английски, то по-русски. Это было настолько невыносимо, что он зажимал уши. Но по какой-то неведомой причине голос продолжал звучать в его голове, нисколько не заглушённый. Даже когда удавалось слегка отключиться, забыться, голос звучал во сне, и тогда особенно хотелось ответить ему и рассказать всё. Но и во сне он знал, что этого делать нельзя.