Павел Виноградов – Четвертый кодекс (страница 81)

Сбылся второй Благой в паре с Благой, и Гроты приняли их. Не без борьбы — оппозиция имелась и там. Едва разобравшись в ситуации, Кромлех включился в поток здешних событий. Зачем — он и сам не очень хорошо понимал. Может быть, его терзала жалость к жизни и культуре разумных существ — ведь он пришел сюда из погибающего в огне мира...

Надо думать, примерно то же самое испытывала и его Благая. Ей, конечно, было гораздо тяжелее, чем ему — он хотя бы частично подготовился к подобным метаморфозам. Но ее сущность Прохожей — а она, конечно, была ею — помогла ей встроиться в чуждый мир и принять свое предназначение в нем.

Хотя, может быть, это просто была любовь...

Но, пожалуй, главное, что побуждало их здесь к действию — осознание присутствия грозного противника. Кромлех столкнулся с таинственным Хеэнароо и опознал в нем старого знакомого — часть циклического существа, членом которого был и земной Дельгадо. А в целом они являлись воплощением того, что сами называли Орлом — призрачной сущности, лицедействующей пустоты, пожирающей души. Она была везде — и нигде.

Кромлех не боялся видящих — они не смогли одолеть его на Земле, и на Марсе у них не получится. Они были для него лишь... да, мелким тираном, чья непреложная власть на поверку иллюзорна. Таковым, собственно, был и сам Орел, оформляющий эти образы пустоты в подобия существ-марионеток.

Хеэнароо и его дубли, хоть и старались, никак не могли нарушить путь Благих. Но были еще и развоплощенные — «подвески на бусах». Прохожие, игравшие роль богов на Земле, а на Марсе ставшие бестелесными скитающимися сущностями, служили печальным примером того, что может случиться с заплутавшими на магических дорогах смертными. Они были жутки, но безобидны — Благой пару раз столкнулся с тем же Болон Йокте (здесь его звали, конечно, иначе, но его имя не имело больше никакого значения), и не испытал ничего, кроме жалости и страха впасть в такое же состояние. Этот «приносящий несчастье» теперь сам был воплощенным несчастьем...

Они были не живыми и не мертвыми, и их неопределенный статус означал, что на реальность они не могли оказать никакого влияния. Но положение менялось, если за ними начинали следовать живые существа. Тогда они становились сильны и обретали власть вмешиваться в ход реальных событий. Эти были опасны.

Такой была Мать Тишины — Тайишаиш, Прохожая, в области майя именуемая Иш-Таб. Женщина-петля, побуждавшая людей убивать себя и переносившая их души в мир иной, а на эгроси насылавшая еще и трагическую любовь, равную по их понятиям суициду. Благой подозревал, что людям она была известна не только на Юкатане, и носила иные имена, но он не желал разбираться в этом...

Кукулькан совсем оставил писать — обхватив голову руками, полностью погрузился в воспоминания о своей жизни на Марсе.

Война с гриизьи была тяжелой и долгой. Вообще-то, аделин-эгроси воевали с ними все эпохи в Гротах. Это было лишь продолжением старого соперничества на поверхности, конец которому положил Аади-Иаасси. Но война, начавшаяся после того, как Благие стали владыками Гротов, по своему ожесточению и масштабу стала исключительной. Можно было подумать, что гриизьи воспринимают ее, как последнюю.

А может, так воспринимали ее не они, а толкавшая их в бой Тайишаиш. Парадоксальным образом она соединилась в умах гриизьи с образом Езоэевели, но уже не как Мать Утешения, а дарующая смерть Мать Тишины. Евгений никогда не видел такой воли к самоуничтожению — даже во время войны, когда население целых японских городков, при известии о позорной капитуляции своей страны, как один человек бросалось со скал в море. А гриизьи просто сражались так, словно уже прошли через смерть, и в этом была их великая сила.

Но зачем все это было нужно самой Тайишаиш, Кромлех понимал плохо. Скорее всего, ей наоборот необходимо было подтверждение своего бытия — нежить пыталась зацепиться за реальность. Евгению было на это наплевать: он не испытывал к ней ничего, помимо жгучей ненависти. Первым, что всплыло в его памяти, когда он осознал тождество Тайишаиш и Иш-Таб, было вздутое синюшное лицо его удавленного сына...

«Юра, Юра!..»

Даже сейчас Кромлех, человек, заканчивающий уже третью на своей памяти жизнь, породивший в разных мирах многих детей, видевший их взросление и зрелость, и кого-то из них хоронивший, застонал от застарелой боли.

«Господи, сделай так, чтобы он был жив, когда я вернусь!»

Илона поняла первой. На Земле она была серьезно верующей — как и многие молодые люди из послевоенного поколения, и став эгроси, страдала из-за отлученности от своей веры. Она никогда не говорила это мужу, но он видел и так.

— Здесь есть спасение! — радостно сообщила она ему однажды.

И Кромлех, на Земле вспоминавший о Боге лишь в самые тяжелые моменты, ее понял. Дело было не только в том, что он знал об интересе своего предшественника к учению Безымянного. Снова это был фактор телепатии: он же видел здешние ментальные общности — спокойно-обреченные эгрегоры соотечественников или яростный, но отчаянно алчущий смерти эгрегор гриизьи. Были и другие — общество Гротов древнее и сложное. Но ни в одном не было любви и надежды — кроме как у тех эгроси, которые славили древнего проповедника, убитого копьем.

Внутри обоих Благих жили люди и христиане, они могли понять, что все это значит и какую силу может иметь это учение... Но все эти расчеты, во многом исходившие из конкретной обстановки — аделин-эгроси проигрывали войну на уничтожение — были бы ничем. Если бы не...

Даже сейчас Кукулькану было трудно вспоминать тот сон — настолько он был ярок и... истинен. Да и сон ли это был... Женщина — он так и не понял, эгроси то была или человек — вся словно облаченная в аделинаам, протянула ему трезубое копье Гротов, говоря:

— Побеждай им.

Он взял его и победил.

Да, война продолжалась еще множество циклов — почти всю его долгую жизнь на Эгроссимойоне. Но с той поры как Благие привели Гроты под Копье Сына, гриизьи только отступали и умирали. И вместе с ними неуклонно слабела и теряла связи с реальным миром Тайишаиш. Пока окончательно не ушла из Гротов, присоединившись к бестелесным духам поверхности.

По крайней мере, Благие думали так.

«Илона, Кошка Лона...»

И эта боль тоже никогда не покинет сердце Евгения, кем и где бы он ни был.

Владыки Гротов отмечали победу, как велела древняя, старше Дня гнева, традиция — паломничеством. Древние императоры шли к великим западным пикам, чтобы, преодолев смертельные опасности, вознести там молитвы Аделинаам. Благих ждал еще более тяжелый путь по поверхности на восток, дальше даже развалин Аделин-виири — в район невысоких гор у большого океанского залива, где совершилась последняя великая битва Солнечной Империи с царством Гриизийя.

По велению Аади-Иаасси здесь в память о павших с обеих сторон обтесали плоскую скалу — так, что явилось лицо Скорбящей Матери. Лик Яснодевы был ужасающе прекрасен и поразительно человечен — мастера эгроси чудом угадали его во времена, когда по Земле еще бегали динозавры. Он до сих пор с великой грустью смотрит прямо в огненное лицо Аделинаам.

Благие тоже поминали здесь погибших — во имя Всеотца, и Сына, и Силы Их, так. Во время литургии лицо Илоны сияло радостью — Евгений видел это и через забрало скафандра. Побежденная Иш-Таб на несколько мгновений сумела войти в одного из паломников и тот пронзил сердце Благой ритуальным копьем. Она умерла сразу.

Лоона Агрийю!

Умер и убийца, а Иш-Таб бессильно развеялась по поверхности.

Было начало нового цикла Аделинаам. Владыка Гротов Благой, первосвященник Прободенного, совершил древнюю церемонию плача по Езоэевели, теперь входившую составной частью в литургию Копья, и объявил пастве обновление мира. А потом прошел сквозь Мембрану на Землю, в юкатанский поселок Юукуабнал.

Где он намерен был остаться до своей очередной смерти.

«Иш-Таб забрала ее. О, моя жена. Я плачу», — написал он в письме самому себе, и слезы действительно покатились из его глаз.

В этой истории он понимал очень многое — насколько это было возможно его человеческому разуму. Но так и не мог понять роль Илоны. Ведь без нее все было бы гораздо проще. Или наоборот?.. Но в любом случае она была важнейшей главой его кодекса. Возможно, ключевой. Быть может, без нее у него здесь ничего толком и не получится — как не получилось у предшественника на Марсе. Какой же царь без силы, «тепла своей души», которая тут зовется кух?..

Вообще-то, новый Благой подозревал, что его предшественник так незаметно провел свою жизнь среди эгроси лишь потому, что был один. И неизвестно, как бы повернулись судьбы Марса и Земли, будь рядом с ним Кошка Лона. Или если бы та юная эгроси, отдавшая себя в жертву вместо него, отказалась бы следовать древним законам и традициям...

Однако очередная история Кромлеха-Благого-Кукулькана заканчивалась так, как заканчивалась. Старшему сыну, который похоронит его и воздвигнет над его телом пирамиду — не такую большую, конечно, как будущая пирамида Кукулькана — он написал текст, который должны будут высечь на стене его гробницы. И лишь там должно остаться его имя — он приказал больше не писать его нигде. Хотя то, что эту надпись когда-то прочитает Лона, снова было не более чем надеждой.