Павел Виноградов – Четвертый кодекс (страница 58)

Хотя начиная с его деда Николая что-то пошло не так. Тот переболел и взялся за бубен еще при жизни своего отца, самого знаменитого шамана в их роду, носившего то же имя, что и священник. Но потом, во время странствий по миру духов, прадеда Федора постигла некая катастрофа, о которой тот не рассказывал никому. Ясно было лишь, что он получил несовместимые с жизнью травмы души и вскоре ушел в тайгу, где в одиночестве умер.

Только всем известно, что ни один шаман просто так не умирает, тем более такой сильный, как Федька Копенкин, как-то раз даже видевший схождение с небес Огненного Змея Дябдара. И впрямь, стал он являться своему сыну — и когда тот камлал, и во сне. Все что-то пытался ему объяснить, да тот никак не понимал. Однако со смерти отца стал Колька Копенкин шаманом совсем никудышным, слабым — ни болезнь вытащить из человека не мог, ни украденное найти, ни порчу на плохого человека наслать. Духи над ним смеялись, и люди тоже.

Стал Колька молчаливым и угрюмым, пил беспробудно, лишь иногда кричал диким голосом:

— Ами, ами*, ты чего от меня хочешь?!

Ами, похоже, ему-таки объяснил. Во всяком случае Колька бросил водку и тоже ушел один в тайгу. А, вернувшись через месяц — худой, грязный, израненный, но со странно спокойным взглядом — собрал в чуме во дворе отцовского дома свое шаманское облачение, фигурки духов и фамильный бубен, да все это добро и поджег. Жители Учами от такой дерзости ахнули. Говорили потом, что духи плясали в огне, а когда вещи силы сгорали, улетали на небо, подобно огненным змейкам.

Ждали, что Колька теперь совсем скоро подохнет в муках — духи святотатства над собой не прощают. Но ничего этому Копенкину не стало. Ходил трезвый, в чистой одежде и лишь ухмылялся.

— Духи мне теперь не указ, — говорил он. — Батя меня хранит.

А потом вообще исчез из поселка. «Сгинул, наконец, дурной человек», — подумали люди, но опять ошиблись. Вернулся Колька через пару месяцев, оказалось, ходил в самый Енисейск, а зачем — никому не рассказывал. Только поняли вскоре учамцы, что продолжает Колька потихоньку камлать. Ну, как камлать — просто если кто просил по старой памяти от болезни избавить или еще от какой беды, он избавлял. Только больше не колотил в бубен и перед костром не плясал. Просто клал на болящего руки, бормотал что-то, рисовал над ним в воздухе знак — и все.

Ушлые односельчане разглядели, что делает он над больным знак креста, и крест висит на шее у него. Дело удивительное: живы еще были иные старики, которых до большевиков русские попы крестили. Но после — ни-ни, «совецкая» власть не дозволяла. Кто-то вспомнил, что отец Кольки Федька тоже ведь был окрещен, только при жизни особо о том не вспоминал.

Приехал из Туры начальник и оказалось, что Колька-то и правда окрестился в Енисейске — в недавно снова открытом там храме.

Отец Федор часто пытался поставить себя на место тогдашнего настоятеля того храма — ссыльного отца Евгения, к которому неожиданно ввалился молодой тунгус из Бог знает какой тундры и стал требовать его окрестить. Рассказывая при этом дикую историю, что он, мол, шаман, но вот приходит к нему мертвый отец, тоже шаман, и требует, чтобы сын крестился. Ибо так оно, по рассказам деда, и было.

Батюшка тунгуса-таки окрестил. Видимо, почувствовал что-то, что оказалось сильнее и оккультного душка, и опасности схлопотать за излишнюю религиозную инициативу новый срок. Начальник из Туры так и не допытался от Николая, какой такой вражина смутил неокрепшую душу оленевода и вверг его в мракобесные объятия церковников. Послушав историю про являющегося умершего отца, начальник только плюнул и уехал, не забыв прихватить с собой вязанку пыжиковых шкур.

Николая оставили в покое, однако сложнее оказалось с его старшим сыном Иваном. Николай отвез его в Туру, где Ванька успешно закончил семилетку. Вскоре после того, как он вернулся в Учами, у мальчика начали проявляться признаки шаманской болезни. Тогда Николай пошел вместе с ним в Енисейск. Очень нескоро дошла до поселка весть, что там Колька Копенкин и помер, и был похоронен, а про Ваньку односельчане много позже с изумлением узнали, что его отправили аж в самый Ленинград, где тот выучился на попа.

В Учами он больше не возвращался, служил в Енисейске, потом в Красноярске, женился на русской. Родился у него сын, названный в честь деда Федором, и тоже закончил Ленинградскую семинарию — «совецкая» власть по отношению к Церкви уже не была столь сурова, да вскоре и вовсе сгинула.

Но и молодого Федора достала эта самая проклятая болезнь — духи тайги и тундры рвали его душу на куски, требуя, чтобы он камлал для них. Парень сутками лежал в постели, не реагируя на окружающее, а духи тянули его в свой безумный мир. Может, он и поддался бы им, если бы в этих видениях рядом с ним не возникал все время некий старик, при виде которого духи начинали корчиться, истончаться и исчезать. Старик говорил:

— Держись, Федя, сэвеки Христос поможет.

И мальчик знал, что этот старик — его прадед Федор.

Когда болезнь давно ушла, а Федор был уже не мальчик, многое услышал и прочитал, и сделался священником, он понял, что, как и его отец, имеет способность «запрещать бесам». Способность эта была опасной, в Церкви про нее говорить не любили, уж тем более рекламировать. Но слухи о том, что батюшка отчитывает бесноватых, распространялись, и несчастные к отцу Федору шли постоянно. В монастыре таких уже узнавали и сразу отправляли к нему.

И когда он увидел лицо ворвавшейся в монастырь немолодой женщины, сразу понял, что ему предстоит работа — тяжелая и опасная. Он не удивился — уже несколько дней ощущал, как вокруг собирается какая-то тьма, словно набрякшая грозой туча. Сегодня же это давящее ощущение вовсе стало невыносимым.

Скоро грянет.

— Я отец Федор Копенкин, — сказал он, провел женщину в полутемный притвор, усадил на лавку, сел рядом и стал слушать.

Но чем больше рассказывала пожилая ученая дама с нехристианским именем Илона, тем больше отец Федор понимал, что пришло испытание не только для нее, но и для него. Может быть, главное в его жизни. Ярко представилось ему одно из самых ярких его видений во время шаманской болезни — он о нем прочно забыл, а теперь вот вспомнил.

Это опять был прадед Федор — он стоял перед ним, словно ледяная статуя, даже длинные волосы его застыли. Подвижными были лишь глаза, а вот губы совсем не двигались, хоть Федя явственно слышал, что прадед ему говорит.

Мальчик тогда мало что понял — что-то про лютых сильных шаманов из чужих краев, хождениях между мирами, о которых живые люди, даже шаманы, понятия не имеют, злых богах, которые не боги, какой-то страшной, пожирающей души хищной птице, которая и не птица вовсе. И о русском мальчике по имени Евгений, которого обязательно надо спасти. Потому что он застрял между этими самыми опасными мирами.

С тех пор, как сказано, отец Федор и читал много, и с людьми беседовал, в том числе и с язычниками — старыми и новыми. Слышал названия «нагваль», «видящие», «Орел». А уж про нечистых духов ему и читать не надо — они, можно сказать, были его семейным делом, прости, Господи.

И рассказ Илоны, которую со всей очевидностью духи эти преследовали, как-то логично связал в его сознании все эти обрывки в целостную картину. Которая отцу Федору очень не нравилась, но что поделать — жизнь такая...

— Понятно, — вздохнул он, когда женщина замолчала, беспомощно глядя на него испуганными глазами. — Вляпалась ты, матушка...

— Во что?! — с истерической интонацией спросила Илона.

— В то самое, — ответил священник. — В колдовство. Беснование всякое.

— А вы-то откуда знаете? — несмотря на страх, в ее голосе слышался скепсис.

Ну конечно — образованная, антрополог, итить, во многом знании много печали...

— Потому что знаю бесов. И предки мои знали — они шаманами были. А прадед мой с твоим Женей знаком был.

Взгляд Илоны Максимовны стал удивленным, однако недоверие из него не исчезло. Да, Евгений кое-что рассказал ей о своей давней встрече в эвенкийской глуши. Но мало ли откуда этот поп мог о том услышать — тем более, сам, кажется, из тех краев.

— Простите, батюшка, — спросила она, — а как эта... э-э-э... чертовщина сочетается с вашим саном?

Точно, образованная. Придется срезать...

— Матушка, есть хороший анекдот про шамана и антрополога, знаете?

Илона помотала головой.

— Я его в Духовной академии слышал. Странно, что в вашем университете его не рассказывали. Сидят в чуме, в тундре шаман и этнограф из Парижа. Ученый думает: «Неужели этот сибирский дикарь полагает, что в мире духов есть такая же Нижняя Тунгуска, такая же тундра и такие же олени?» А шаман думает: «Как же мне объяснить этому парижскому дикарю, что топос сакральный и профанный различаются субстанциально, а не экзистенциально?.. Ладно, упростим: скажу ему, что в мире духов есть такая же Нижняя Тунгуска, тундра и такие же олени».

Илона рассмеялась — немного нервно, видно было, что анекдот ее слегка оконфузил. Дремучий поп неожиданно оказался не таким уж дремучим.

А отец Федор продолжал:

— Вы правы, конечно, все это не очень-то сочетается с церковным учением и практикой, и иные архиереи на это подозрительно смотрят — как ни крути, бесовщина это. Но ведь отец мой и дед в болоте этом языческом выросли — не говоря уж о прадеде и прочих предках. Дело в том, что северный человек зависит от природы настолько сильно, что не может ее не одухотворять. Если тебя, к примеру, кормит речка, ты не можешь не поверить, что она живая. В целом этот мир гармоничен, постоянен и стабилен: лето сменяется зимой, речка дает воду и рыбу, олени кушают ягель, человек же кушает рыбу и оленей. И, конечно, всем этим ведают тысячи и тысячи духов. Тут бы нам, христианам, возмутиться: «Язычество!» Однако нам должно понять: этим людям огонь, лес и речка вообще-то жизнь дают. А всякая жизнь — от Бога.