Павел Виноградов – Четвертый кодекс (страница 30)
И это была не Илона, хотя отдаленно походила на нее. Кромлех с ужасом глядел на лицо мертвой индианки, скуластое, узкоглазое, с огромным носом и синими губами. По левой щеке расползалось большое трупное пятно. Черные волосы на деформированном, вытянутом черепе перепутались беспорядочными прядями и выглядели, словно гнездо спящих змей.
Самое страшное, что он никак не мог остановить любовный акт. Сокрушающий ужас парадоксальным образом соединился с наслаждением, и он, словно безумный некрофил, продолжал бешеные движения в холодной плоти.
Наконец его захватило ощущение надвигающегося извержения. Оно было очень сильным и бритвенно острым, почти болезненным. И ему действительно стало очень больно, когда он начал извергаться в мертвое тело. Наслаждение исчезло, остались только страх и отвращение, во время заключительных конвульсий его едва не вырвало.
И тогда его жуткая любовница открыла глаза, посмотрев прямо на него. Ее белки были кровавы, а зрачки зияли черными дырами в иные вселенные, в которых человеку существовать невозможно.
— Иш-Таб приветствует тебя, воин, — произнесла она жутким скрипучим голосом на языке киче. — Ты зачал самого себя.
Слова зримо вышли из ее рта с острыми подпиленными зубами, среди которых ворочался распухший лиловый язык, и в виде облачка зависли перед Кромлехом. Они были записаны майяскими символами. Вместе с ними из покойницы изошел отвратительный смрад.
Евгений закричал от ужаса. Его сотрясала дрожь, он ослабел, стал безвольным, как полусдувшаяся резиновая кукла, бессильно и обреченно распластался на холодном теле мертвой богини.
Иш-Таб сухо рассмеялась и, сняв петлю со своей шеи, накинула ее на шею Евгения, прикрыв маленький потемневший крестик, о существовании которого он только что вспомнил и тут же снова забыл. Потому что с ужасом смотрел, как веревка сама охватывает его шею, словно была живой. Да она и вправду живая, и совсем это не веревка, а... змея. Ее головка поднялась, на Кромлеха уставились злые глазки, раздвоенный язык затрепетал, словно гад дразнился. По узкой черной полоске поперек головы Кромлех узнал тотонакуса — юкатанского гремучника, ядовитого и опасного. Он чувствовал, как шершавое тело рептилии скользит по его коже и сдавливает шею, захрипел в агонии, в глазах померкло.
В ушах навязчиво звучал сухой, как треск хвороста в лесу под тяжелыми шагами, смех Иш-Таб. Чтобы избавиться от этого убийственного звука, Евгений стал повторять в уме из «Пополь-Вух»:
— И Великая мать, и Великий отец, Создательница и Творец, Тепеу и Кукумац, как гласят их имена, говорили: «Приближается время зари; так пусть наша работа будет закончена»...
Перед его глазами вдруг предстал гигантский, развалившийся на всю черную вселенную, Змей. Он был весь в перьях, сияющих, словно драгоценности. Повернув голову и поглядев на Кромлеха влажными человеческими глазами, от открыл пасть, откуда вырвался раздвоенной огненный язык. И слова.
Слова были продолжением строк древнего эпоса. Они вылетали из пасти чудовища и плыли по космосу пылающими майяскими письменами: «...И пусть появятся те, кто должен нас питать и поддерживать, порождения света, сыновья света; пусть появится человек, человечество на лице земли!» Так говорили они".
Змей превратился в сияющий в темноте звездный рукав.
Но погас и он, и на Евгения рухнула тьма.
В которой зародилась крошечная, но очень яркая точка. Она разрасталась, растекалась протуберанцами, и стала, наконец, пылающей великой щелью, наверное, занимавшей собой не одну галактику. По сравнению с ней Евгений чувствовал себя даже не муравьем, а ничтожным микробом.
Но ужас его прошел, тело больше не сотрясала отвратительная дрожь, оно напряглось и было готово.
К чему?
Он ясно понимал, что, если войдет в огненное лоно, его не станет, совсем. И всем своим существом устремился туда.
Огонь приближался с огромной скоростью. Это был именно изначальный, древний огонь, яростная пляска энергии, из которой явилось все сущее.
— Мембрана!
Когда в Кромлехе возникло это громовое слово, ему показалось, что голова его лопнула и ее мельчайшие кусочки разлетелись по пространству.
В следующее мгновение его охватило первозданное пламя.
Он дико закричал и перестал существовать.
14
Евгений Валентинович Кромлех. Восточный Ацтлан, Чикомоцток, Канария (Фортунские острова). 5 августа 1980 года (12.18.7.2.12, и 6 Эб, и 15 Шуль)
— Кромлех-цин, все-таки, как вам пришла мысль написать такой роман?
Задавшая вопрос девушка была типичной гуанчей — высокая, стройная, светловолосая, с тонким лицом. Настолько чистых коренных жителей на Фортунах сохранилось немного — местные европеоиды уже почти растворились в массе атлантоидных пришельцев.
«Интересно, — подумал Кромлех, — если бы Фортуны первыми заняли европейцы, судьба местных сложилась бы лучше?..»
На самом деле об островах Блаженных знали еще в античной Европе, а до ацтланцев сюда приплыли венецианцы, однако так там и не закрепились.
— Ну, начнем с того, что не я первый придумал такой литературный ход, — Евгений начал ответ, не додумав мысли, что хорошо было бы вставить в роман ход с колонизацией островов... испанцами, например. — Этот жанр... его можно, наверное, назвать «альтернативная история». Его придумал еще римский историк Тит Ливий, он описал вариант противостояния Римской империи и государства Александра Македонского. Я думаю, подобные идеи возникают на переломе эпох, когда в обществе ощущается некая неуверенность, хотя, на первый взгляд, все идет прекрасно... Но кое-кто невольно задается мыслью: «А что было бы, если...» Например, если бы майя и прочие цивилизации Атлантического континента замкнулись в себе? Если бы это не ацтланцы приплыли в Евразию, а наоборот — европейцы в Атлантиду?.. Как бы теперь выглядел мир? Вот так и родился мой роман.
— Придуманный вами мир пугает. Истребление людей Атлантиды, засилье христианства, жестокие государства, созданные на нашей земле европейцами... А вы описываете все это с явной симпатией. Вам настолько нравится этот ужасный мир?
А вот этот оратор — явно ацтланец, да еще и не местный, а из-за океана. Здесь, в Восточном Ацтлане, все-таки, они прилично перемешались с европейцами и африканцами, и это сразу видно. А в Великом Ацтлане еще сохранялся чисто атлантический тип, как на древних фресках — огромные, начинающиеся чуть ли не на лбу, носы, красноватая кожа, узкие глаза, коренастые фигуры...
Опрос был задан вызывающим тоном, для ацтланцев с их обычной вычурной вежливостью это звучало попросту по-хамски.
«Начинается», — подумал Евгений.
К этому он был готов. Даже можно сказать, специально для этого принял приглашение встретиться с читателями на Фортунах. Его роман вызвал умеренный интерес в Евразии, но вот в двух Ацтланах — да и в прочих странах обеих Атлантид, «Человек с кошкой» породил вспышку эмоций на национальном уровне. Причем, часть общества требовала вырвать у подлого европейского писаки сердце на теокалли, а другая, значительно меньшая, но весьма влиятельная, романом восторгалась. Литературное произведение вдруг вынесло наружу, казалось, уже отгоревшее ожесточение Большой войны.
Это, конечно, было плохо, но вот для продвижения романа — превосходно. Потому литагент Кромлеха и настаивала на его поездке в «стан врага». Для начала, хотя бы, в его форпост в Старом свете — Восточный Ацтлан. А Евгению и самому было интересно лично ощутить, как воспринимают труд его жизни вчерашние противники.
«Да и нынешние тоже», — мелькнула в нем мысль, которую следовало держать при себе.
— Читатель-цин, — с легким поклоном ответил он, и вежливая приставка в обращении выглядела изящным упреком, — мне кажется, я нигде в романе не написал, что мне нравится этот мир. Да это и невозможно — ведь повествование в нем ведется от лица человека, иного мира не знающего. Что до моего собственного отношения, то я считаю, что в том мире очень много ужасных проблем, которые не знает мир реальный. Например, там человечество поставлено на грань уничтожения в результате вероятной войны сверхдержав, обладающих оружием чудовищной силы. И страшных мировых войн в моей фантазии было две, а не одна, как в реальности... С другой стороны, конечно, и в нашей реальности существуют грустные явления, которых в том мире нет.
— Пусть так, — упрямо мотнул головой вступивший в дискуссию ацтланец. — Но, по мнению многих граждан Ацтлана, вы презираете мой народ!
— Неужели? — теперь довольно резко бросил Кромлех. — И из чего же это следует?
Да, это было именно то, о чем предупреждала литагент Диана: они пришлют клакеров, которые станут его провоцировать. Это надо было постараться выдержать — Кромлех мог быстро вспыхнуть и наговорить чего не надо. Впрочем, в руках он себя держать тоже умел и клятвенно обещал Ди умение это использовать.
Вообще-то, речь шла о «Чилам Балам» — Лига писцов выдвинула Кромлеха на получение этой самой престижной в мире литературной премии. В Великом Ацтлане лига пользовалась репутацией сборища вольнодумцев — однако весьма влиятельных. Многие из них были буддистами или даосами, другие демонстрировали свой атеизм, пара-тройка вообще исповедовала христианство. Поговаривали даже, что кто-то из членов лиги втайне финансирует юкатанских крусоб.