Павел Сутин – 9 дней (страница 2)
Внешняя сторона МКАД стояла, Худой кое-как пробрался правым рядом с Ленинградки до Пятницкого шоссе, но теперь ему преграждал съезд синий «Бентли». Худой включил поворотник, попытался перестроиться, «Бентли» подал вперед и не пустил. Худой посигналил, показал рукой: будь человеком, мне на съезд. «Бентли» не шелохнулся. Худой открыл правое окно. У «Бентли» скользнуло вниз тонированное стекло, колко глянул средних лет мужик с жестким лицом и седым ежиком.
– Тут такое дело, – громко сказал Худой, подавшись окну. – С этой машиной уже ничего никому не надо доказывать. Уже можно уступать и пропускать.
Мужик шевельнул бровью, скупо усмехнулся, поднял стекло и пропустил Худого на съезд.
В ритуальном зале крематория постамент обступили Никон, Бравик, Милютин с женой Юлей, Гена, Владик, Рита, Ольга с родителями. Никон огляделся, узнал Петю Приза из «Большого города», Скальского из «Монитора», Штейнберга из Минпечати. Наособь от остальных стояли пятеро мужчин и две женщины с гвоздиками. Гена шепнул Бравику, что это одноклассники. Было еще человек десять с курса и три приятеля Гариваса по шхельдинскому альплагерю. Никон вдруг понял, что в зале нет Шевелева.
«Черт, – подумал он, – мы ж не позвонили… Все, он не простит».
Полированный гроб был закрыт крышкой, так решил Никон.
«Гроб пусть будет закрыт, – сказал он накануне похоронному агенту. – Там ожоги, гематомы, нос сломан, это никаким гримом не замазать».
«Какой гроб будете заказывать? – спросил агент. – Я так понимаю, что сырую сосну с кумачовой обивкой вы не захотите». Он оказался славным человеком, этот агент, и читал «Время и мир»; когда услышал фамилию покойного, потрясенно ткнул кулаком в лоб.
Строгая крематорская дама скорбно заговорила:
– Друзья, сегодня мы прощаемся с Владимиром Петровичем Гаривасом. Трагедия вырвала из жизни яркого и талантливого человека. Владимир Петрович получил врачебное образование, но оставил медицину и стал высокопрофессиональным журналистом. Он создал и возглавил об щественно-политический журнал «Время и мир» и в течение семнадцати лет бессменно был его главным редактором. Профессиональная деятельность Владимира Гариваса была отмечена признанием коллег и читателей…
– Зачем все это? – угрюмо сказал Никон.
– Потерпи, это ненадолго, – не оборачиваясь, ответил Бравик.
Никон мягко отстранил Бравика и прошел к постаменту.
– Вы извините, пожалуйста, – сказал он даме. – Разрешите.
Дама растерянно отошла, Никон помолчал, потом сказал:
– Спасибо всем, что приехали. Поминки будут у Сергеевых. Проходите, пожалуйста, прощайтесь.
Он шагнул к гробу и ладонью неловко огладил крышку.
На кухне Сергеевых Марина и Юля Милютина резали буженину и сыр. Из комнаты слышались голоса, шум передвигаемых стульев. Гена с Никоном курили у окна.
– Где Бравик с Лободой? – спросил Никон.
– Скоро подъедут. Им на работу надо было. К шести будут.
– Мне в какой-то момент показалось, что Ольга не поедет.
– Почему?
– Ну, так… Сразу пошла к машине, ни с кем не попрощалась.
– Да, она не хотела. Ее Маринка уговорила.
– Ольге сейчас хуже, чем нам.
– Поди разбери, кому сейчас хуже.
– Ты прикинь: мы-то все вместе. А она одна.
– Вот раз так, то будь с ней потеплее.
– Да, конечно…
Никон бросил окурок в окно.
– Чего мусоришь? – недовольно сказал Гена. – Пепельницы нет?
– Они когда разводились – я ж крайний был.
– Там все крайние были.
– Вы про что? – спросила Марина и подала Юле две плошки с маринованными белыми грибами.
– Это они про Вовкин развод, – сказала Юля и понесла грибы в комнату.
– И Вовка был кругом виноват, и мы тоже, одна Ольга в белой кисее, – сказал Никон.
– Иди налей ей, – сказала Марина.
– Я? – Никон моргнул. – А чего налить?
– Кефиру, – сказала Марина. – Иди, посиди с ней. Просто посиди, поговори.
– Понял, ага… А про что говорить?
– Про Витьку, про машину. Там что-то не так с подвеской. Иди, поговори с ней. Ты же все знаешь про машины.
Никон взял со стола две рюмки, исчезнувшие в его лапище, как наперстки, и вышел.
– Чего вы вдруг про развод вспомнили? – спросила Марина.
– Это Никон вспомнил. – Гена погасил окурок под краном и бросил в мусорное ведро. – Ты ж помнишь, как Ольга себя вела. Позаписывала, блин, нас всех во враги.
Марина посмотрела на часы и сказала:
– Где Лобода? Я ему сказала, чтоб он бородинского купил.
– Звонил минут десять назад. Подхватил Бравика, сейчас стоит в пробке на Люсиновской.
– Это он с гаишниками говорил?
– Да.
– Господи, странно все это… Вовка очень аккуратно водил. Он прекрасно водил, несуетливо, он двадцать лет за рулем. Как же это могло случиться?
– Бьются не только неумехи. Всякое бывает, сама знаешь.
– Ничего я такого не знаю, – сказала Марина.
«
Шесть лет назад, на поминках по Тоне Кравцовой, Гаривас до остекленения напился. Он напивался редко, до последнего обманчиво сохранял безукоризненную дикцию. Только близкие друзья знали: если у Вовы пошли красными пятнами шея и лицо и каждое утверждение он, сводя брови, подкрепляет низким кивком – значит, не надо уже ни чая, ни такси, а надо застелить раскладушку или кухонный диван. На поминках по Тоне Гаривас сказал Гене: «Беда не предупреждает: мол, буду завтра, в половине восьмого, подстели соломки. Она, мразюка, всовывается в твою жизнь, как подлое, жестокое рыло. Еще вчера не было ничего неприятнее, чем радикулит или машина на штрафстоянке. И вдруг всовывается это рыло. А ты задыхаешься и задавленно воешь, как от пинка по яйцам».
Они пошли в комнату, там за столом сидели Милютин, Юля, Худой, Ольга, Никон, Катя, Бравик и сотрудники Гариваса – Ира Янгайкина, Вацек Романовский, Игорь Гольц. На журнальном столике стояло паспарту, в объектив насмешливо смотрел красивый человек: загорелое лицо, нос с горбинкой, черные курчавые волосы с сильной сединой. Рядом с паспарту стоял стакан водки, накрытый горбушкой. Никон глазами показал Милютину: налей. Тот свернул крышку с бутылки, разлил по рюмкам. Никон разлил на своем конце стола, осторожно встал. Он занимал пространство, в котором поместились бы двое, и всякое движение совершал бережно.
– Ну ладно… – Никон шумно вздохнул. – Лободу с Бравиком ждать не будем. Кто первый скажет?
– Ты встал, ты и говори, – сказал Милютин.
Никон послушно кивнул.
– У меня в голове не укладывается… Невозможно это принять. Совсем невозможно. Я верующим всегда завидовал, ага… У них, когда человек ушел, то это не конец. Сам-то не верю. И Вовка не верил. – Никон поднял рюмку до глаз. – За Вовку, да. За светлую его память.
Все встали, гремя стульями, Худой бедром толкнул стол, опрокинулась бутылка «Посольской», Владик ее подхватил.
– За Вовку, – сказал Гена.
– За Вову Гариваса, – тонко сказал Худой. – Земля ему пухом.
Он прикусил губу, рука с рюмкой затряслась, водка облила пальцы.
– За нашего Володю, – сказала Марина. – За его память. – Она булькнула горлом, веснушатое лицо исказилось. – Простите… Не могу…
И тут ударил дверной звонок.