Павел Сурков – Происшествия в Токио. Драматургия (страница 5)

. Но… Но… Но почему?… Николай

. Потому что уже все кончено. Голос Распутина

. Ишь, раскудахтался, бродит тут, людей смущает… Гаврила

. Простите?… Николай

. Да я говорю, бродит тут, людей смущает, дурак такой. Гаврила

. Простите, вы это о ком? Николай

. Да о нем, о Гришке, с которым ты сейчас разговаривал. Гаврила

. То есть… Вы тоже – слышали? Николай

. Да как не слышать. На весь двор, чай, голосили, попробуй тут не услышать. Гришка – он такой, и при жизни был шумный, а после смерти так совсем уж… расшумелся. Но ты, братец, не думай – не все, что он говорит, разумно. И уж точно не все, что он говорит, – истина… Гаврила

. А что же тогда такое – истина? Скажи мне… Николай

. Истина? Да вот, например, то, что сейчас начинается дождь. Пойдем-ка, братец, в дом. А то… Хватит тебе еще сырости… Гаврила

. То есть? Николай

. Ну, сырости в жизни нашей полно. Из сырой утробы вышли – в сырую землю легли. Каждому – один путь, тут ничего не переменится. Гаврила

. «Нагим ушел я в этот мир – нагим и уйду из него»? Так, выходит? Николай

. Тут по-разному бывает. Вона, в стране египетской, я читал, цари тамошние, фараоны, за собой на тот свет чего только не тащили – от золота до кораблей цельных. Не гробницы себе строили, а дворцы целые – пирамидами называются. Слыхал? Гаврила

. Слыхивал. Видывал даже. Николай

. Ну, вот. Раз видывал – то понимаешь, что да к чему. Думали они, фараоны енти, что после смерти со всем золотишком прямиком на тот свет отправятся, ан нет. Так и пошли, в чем были. Без злата-серебра. Давай-ка в дом, а то намокнем еще, простынем… Не надо нам болеть, ох, не надо… Гаврила

(свет гаснет на Боткине, Николай остается один, слышится грубый мужской голос)

(Николай резко оборачивается на голос – свет вычерчивает массивную фигуру Распутина)

Николай в ужасе застывает на сцене, из левой кулисы медленно выходит Гаврила.

(Оба уходят, Гаврила слегка панибратски обнимает Николая – тот совершенно не сопротивляется)

КАРТИНА ПЯТАЯ

(Мария проходит вдоль сцены, вдруг ее резко останавливает вышедший из кулисы Юровский)

. Мария Николаевна, я попрошу вас задержаться. Юровский

. Да, я к вашим услугам. Мария

. Вам не кажется, что в последнее время ваш отец стал как-то нехотя общаться со мной? Юровский

. У вас сложилось такое впечатление? Мария

. Увы, Мария Николаевна, сложилось – и это впечатление, я доложу вам, не сулит ему ничего хорошего. Есть такое слово «сотрудничество» – понимаете, что я имею в виду? Юровский

. Понимаю. Но, боюсь, ничем вам помочь не смогу. У пап есть свой собственный взгляд на вещи, и если ему что-то не по сердцу – его не просто трудно, его невозможно переубедить. Мария а

. Я не прошу его переубеждать. Я прошу довести до его сведения. Ухудшение общения с караульными – это неправильное поведение. Юровский

. Вы думаете, в нашем положении стоит рассуждать о том, что правильно, а что нет? Мы просто живем – и пытаемся жить по совести. Не более того. Мария

. По совести? А когда ваша поганая семейка столетиями гнобила рабочий класс, угнетала крестьянство – это тоже было по совести? А?! А?! Юровский

. Вы хотите, чтобы я ответила вам за дедов своих и прадедов? Ну что же – извольте! Я скажу. Моя семья столетиями молилась за свой народ и делала для него все, что могла. Но если эти люди, если этот народ не видит доброты, которая дается ему, не видит протянутой руки, а бьет – то дубьем, то дрекольем – по той самой руке, что намерена его спасти, ему помочь, то, может, этот народ достоин той судьбы, которая его ожидает. Посмотрите за окно, господин комендант, что вы там видите? Мария

. Я вам не господин! Юровский

. Ну хорошо – товарищ комендант. Что вы видите? Вы видите там грязь, холод, разруху и кровь. Вы считаете, что тот народ, за который вы столь, по вашим словам, радеете, достоин именно этого? Что ж тогда извольте получить! Мария

. В чем дело? Что смешного в моих словах? Мария

. В ваших? Ничего смешного. Я смеюсь над вашей уверенностью… Над вашей строгостью… Посмотрите сами на себя, девчонка, просто девчонка… Мария Николаевна, вы понимаете, что вы в моей власти? Что я могу вот прямо сейчас одним пальцем, одним кивком головы… Юровский

. Что вы можете? Что вы можете сделать? С моим телом – все, что угодно, я читала в книгах… Я знаю… Но с моей душой… Мария

. Душа… Где она у вас, душа, Мария Николаевна? () Здесь? () Или – здесь? () Где? Юровский достает наган приставляет дуло ей к виску приставляет дуло к сердцу

. Если бы можно было показать, где – какая же это была бы душа? Мария

. Демагогия, демагогия, все демагогия! Вы истинная дочь своего отца, сплошная демагогия… Только бы заболтать народ, только бы отвлечь его от переживаний… Что вы на меня смотрите, Мария Николаевна? Вы думаете, я вас убью? Юровский

. Прикажут – убьете. Вы же сами ничего не можете решить, все ждете приказа. Мария

. Это верно. () Это вы правильно подметили – я человек не столько подневольный, сколько послушный. И если моя партия прикажет мне убить человека – я это сделаю. Я буду карающей рукой партии, и не стоит считать меня убийцей. Юровский убрал наган

. А вы не убийца. Вы палач. И это куда хуже. Убийца убивает по душевному порыву, а палач – по долгу службы. У палача, в отличие от убийцы, вообще нет души. . И снова вы о душе… Ох, затеяли мы с вами, Мария Николаевна, теологические споры – есть душа или нет ее… Я вот лично считаю, что нет в этом проку никакого: ни в душе, ни во всем остальном. Надо дело свое делать, ради всеобщего блага. Мария Юровский

. И убивать людей – если прикажут? Ну, ради блага-то? Мария

. Если ради блага… Юровский

. Тогда скажите мне, чем вы отличаетесь от нас? Только что вы говорили, что ненавидите весь мой род за то, что он столетиями убивал якобы невинных своих подданных. А если эти убийства совершались ради всеобщего блага – так в чем разница? Мария

. Не ради всеобщего. Знаю я такую уловку, не на того напали, Мария Николаевна! Предки ваши – да что там предки, и батюшка ваш драгоценный! – все делали не за ради всеобщего блага, а за ради своей собственной выгоды, да личного богатства. Казну наполняли, гребли под себя золото-бриллианты… Юровский

. Много нагребли-то? Мария

. А то сами не знаете! Без счета. Когда вошли в ваш Зимний дворец – ох, мне революционные матросы много чего рассказали, каких только вещей они там не разыскали! И вазы, и картины, и посуда… Все, все укрывали от народа! Юровский

. Да? Укрывали? А то что в музей кто угодно мог войти и посмотреть – и на картины, и на статуи, и на вазы? Про это вам ваши революционные матросы забыли рассказать? Мария

. Так кто зайти-то мог? Буржуй! Эксплуататор! Угнетатель! Юровский

. Простите, там не было ценза «на эксплуататоров»… Ах, господин комендант, по-моему, благодаря вашим революционным матросам у вас в голове заквасился такой безумный хмель, что… Нет, форменным образом, уму непостижимо! Мария

. Вы правы… И вправду, бред какой-то… Что я тут делаю – объясняю глупой девчонке, да еще и дочери царя, что такое рабочий класс и чем он живет… Да мне это лошади проще объяснить – она быстрее поймет. Юровский

. Тогда идите и объясняйте лошади, не смею вам мешать! () Мария разворачивается и порывается уйти

. Мария Николаевна, подождите… Юровский

. Что вам еще? Мария

. Последнее предложение. Я хочу сделать вам последнее предложение. Юровский

. Какое же? Прицепить к шляпке красный бант? Или выучить – кого вы там читаете? – Маркса? Бабефа? Дантона? Мария

. Мария Николаевна, я хочу вас попросить… Будьте осторожней. Из всей этой семейки лишь вы да несчастный царевич внушают мне хоть какую-то да надежду… Юровский

. Чем же, интересно знать, мы вас обнадежили? Мария

. Тем, что вы – живые. Куда более живые, чем вся ваша семейка, вместе взятые… Жалко, жалко… Юровский

. Что вам жалко? Нас? Так не надо нас жалеть, нас другие пожалеют и помолятся о нас! Мария

. Ну, кому молитва, а кому – предупреждение… Да, Мария Николаевна, вот так… Молитва, конечно, силу-то имеет, но… Порой пуля-то и посильнее молитвы будет. Юровский

. Ничего нет сильнее молитвы. Мария