Павел Солнышкин – Журналист (страница 13)

— Толя, здорово, иттить-колотить! — с кряхтением поприветствовал Кабанова старик.

— Привет, дед Матвей! Нам бы полетать сегодня!

— А вон, Егор вас покатает. Тыщу рублей в час, как всегда!

Кабанов расплатился за три часа и достал бутылку коньяка и шоколадку «Приморский кондитер». «Армянский, — отметил про себя Павлик и, памятуя нагоняй от Папы Артуша, мысленно же добавил — Надеюсь, не во Владивостоке брали».

— Согреться надо, наверху дубак! — пояснил Кабанов и, открыв крышку чекушки, отпил большой глоток прямо из горла. Шведы, не чинясь, отхлебнули тоже и закусили шоколадом. Он оказался с морской капустой — фирменный рецепт владивостокской фабрики. Павлик тоже выпил и закусил. Коньяк, как он и опасался, оказался паленый, но шоколадка компенсировала недостатки спиртного. Согревшись, компания двинулась к летательному аппарату АН-2, поданному на посадку. У коротенького трапа им выдали по такой же телогрейке и таким же валенкам, как у деда Матвея: одним коньяком в полете не согреешься. Все расселись по узеньким скамейкам вдоль стен салона. Самолет взмыл в небо и направился на север, туда, где были официальные делянки главного лесного мафиози Дальнереченска по кличке Дуб (с березой и ясенем), и где наверняка были неофициальные его делянки (с тем самым дубом и кедром, за которые китайцы платили в 10 раз дороже).

После часа полетов над лесом Кабанов в кабине заорал благим матом:

— А-а-а! Вот они, голубчики! Егорка, дай кружок над ними! Всем машинам, перекрыть выезды на трассы из квадрата 28. Они тут пасутся.

Павлик стал смотреть в иллюминатор на многочисленные проплешины в сплошном ковре тайги, а оператор Шон начал надевать какое-то каскадерское снаряжение из тросов и карабинов. Нацепив этот обвес, он пристегнул к нему на тросике свою камеру, а Хенрик прицепил его за спину к страховочному тросу, другой конец которого застегнул за крепление в борту самолета напротив входного люка. Затем Шон открыл люк и отважно высунулся за борт. Павлика, который в первый раз поднялся в воздух выше, чем на карусели, от одного этого вида стошнило прямо на пол пассажирского салона. Остаток полета он старался дышать пореже, чтобы минимизировать воздействие на свое обоняние извергнутых завтрака, коньяка и шоколада с морской капустой. Шон летал над тайгой «под крылом самолета» минут сорок, после чего дернул за сигнальный шнур, и Хенрик втянул его обратно в салон. Задраив люк, отчаянные разведчики шведского мебельного концерна сели на скамейки и тоже прилипли к иллюминаторам.

— Быффает! — улыбнулся Хенрик Пашке, кивнув на лужу блевотины под его ногами. — Ф перффый раз летишь?

— Ага, в первый, — смущенно кивнул Павлик и, повернувшись к Шону, спросил: — А не страшно ему так за бортом болтаться?

Швед перевел британцу вопрос и затем перевел Павлику ответ:

— Привык. Шон двадцать лет съемкой занимается, и часто — в экстремальных условиях. Это еще нормальные были условия.

— Игорь! Слева! Сын! Нет! — заорал в рацию Кабанов и стукнул по приборной доске кулаком. — Егор, давай на посадку. Там лесовоз Игоря протаранил, надеюсь живы все! Рация не отвечает.

Едва выйдя из кабины севшего на летное поле кукурузника, Кабанов достал мобильник и позвонил сыну. Ответил напарник того Алексей Черемухин. Оказалось, бандиты на лесовозе снесли внедорожник «тигров» с наезженной колеи и рванули к трассе. Игоря Кабанова и еще одного «тигра», сидевших с той стороны машины, куда пришелся удар капота «Урала», пришлось выковыривать из салона троим уцелевшим инспекторам. Затем двое понесли раненых к трассе на закорках, а третий — тот самый Черемухин — шел следом и звонил в 03. Скорая помощь приехала к повороту в лес (по лесной дороге без «передка» ехать нечего было и думать, так что перенос пострадавших на руках до трассы был единственно верным решением), когда Черемухин как раз докладывал обстановку приземлившемуся Анатолию Кабанову.

Улов у «кедров» в этот день был богатый: лишь один лесовоз с бандитами сумел вырваться из ловушки, тогда как еще шесть «Уралов», 12 бульдозеров, два автокрана, вагончики-теплушки и под сотню переносного инструмента было конфисковано и доставлено на арестплощадку специнспекции «Тигр». Сами работяги-лесорубы, расписавшись в протоколах, были отпущены, а по следу сбежавших бандюков были «брошены все силы милиции», как клятвенно заверил Кабанца «в присутствии прессы» (в лице Павлика с диктофоном) глава города Дальнереченска.

Увы, это не помогло. Сын старого инспектора скончался в больнице от полученных травм. Второй пострадавший получил инвалидность. Сбежавших мафиози так и не нашли (да и не выяснили достоверно, кого именно надо искать). Зато прокуратура успешно возбудила уголовное дело по заявлению Дуба о необоснованном применении оружия. И «сайги» у «Тигров» официально отобрали, а также запретили им останавливать лесовозы на трассе в отсутствие инспектора ГАИ.

Обо всем этом Павлик подробно рассказал в своем репортаже в «МК», за который получил по 8 рублей за строчку. Репортаж немного помог: уголовное дело против «тигров» было закрыто. Но карабины им так и не вернули. С тех пор грозная специнспекция могла лишь скрипеть зубами, глядя на колонны лесовозов, полных ворованного дуба и кедра, направлявшихся к китайской границе. И да, завод IKEA в итоге был открыт в Китае.

Глава 8

О любви

Рано утром в понедельник 20 декабря 1999 года Павлик вышел из общежития №3, чтобы отправиться на открывающий зачетную неделю зачет по предмету «Журналистика и право», и его взгляду открылась удивительная картина. В могучем белом сугробе, что высился на дальней от общаги обочине улицы Пограничной, полуметровыми буквами было написано «Лена! Я тебя люблю!». Оригинальности фразе придавал способ ее написания — точнее было бы сказать «написсания» — струей желтой мочи. Автор произведения явно долго тренировался и достиг очень серьезных художественных результатов: надпись была выполнена ровным, хорошо поставленным почерком и даже с завитушками.

— Я ссаниной только слово Х*Й могу писать! — восхитился таланту неизвестного мастера-начертателя Тимсон Хабаров, который вышел из общаги вместе с Павликом, чтобы пойти на свой зачетпо политологии в гуманитарный корпус ДВГУ.

Павлик же мысленно проследил, из какого окна желтая фраза на белом снегу будет лучше всего видна, и понял, что чисто теоретически получателем любовного признания могла бы быть его однокурсница Лена Стогова. «А ведь и я мог бы… мог бы», — с сожалением подумал Павлик, вспоминая, как позапрошлой осенью из возрастных соображений остановил свои ухаживания за красавицей Леной буквально в зародыше.

Впрочем, и навыков ухаживания Павлик, увы, не имел, все шишки был вынужден набивать сам. На первом курсе, пытаясь ухаживать за 16-летней Кристиной Кортиковой с филфака, что жила на Первой Речке, он месяц ходил к ней в гости, пока она не спросила, чего он зачастил. Он, заикаясь, ответил «Ну… ты мне нравишься…», и получил ответ «больше сюда не приходи». Подвергнув свою тактику ретроспективному анализу, Павлик сделал вывод, что ответить надо было «Я тебя люблю», тогда бы, возможно, был шанс продолжить отношения. На втором курсе он попытался приударить за огнегривой хохотуньей Жанной по кличке Пью (у которой были две подружки: Катя Лью и Ира Ставлю) с первого курса журфака. Ей он пел песню «Я хочу быть с тобой» Нау и «Полонез» Чижа, усиленно вздыхал и робко приобнимал, когда «случайно» оказывался сзади в тесном трамвае. Но Жанна, хотя и принимала подкаты Павлика (и не одного его), в итоге не сдала свою первую сессию и пропала с радаров, уехав в родное Сибирцево. На третьем курсе Павлик «замутил» с Улей Банкиной — и вот ей он первой сказал «Я тебя люблю». Точнее, сначала он пригласил ее и ее однокурсницу Олеську Захарову в университетскую столовую, где купил им и себе по стакану компота. Заняв дальний угловой столик, они быстро выпили компот, а потом Павлик налил в эти же стаканы портвейн «777» из спрятанной в сумке бутылки. Всего бутылок было три, и парень с двумя девушками засиделись «за компотом» до самого закрытия столовки, а потом Павлик отправился провожать Улю до дома — тогда-то и узнал, где она живет. Потом он зачастил к ней в гости и вот, на третий или четвертый визит они гуляли под ручку по району Школьной, и он после паузы в разговоре произнес:

— А я вот иду и думаю: сейчас мы дойдем до того дерева, и я ей скажу «Я тебя люблю». Но мы дошли, а я не сказал. Теперь вот думаю, дойдем до того — и скажу.

Фраза ему самому понравилась, а Уля промолчала, и они дошли до дерева и остановились.

— Я тебя люблю, — сказал Павлик. Само признание показалось ему несколько фальшивым — по сравнению с первой, подготовительной фразой. И еще более фальшивым показался ответ Ули:

— Сейчас тогда мы дойдем до вон того дерева, и я скажу тебе ответ.

Они дошли, и Уля произнесла:

— Я тебя тоже люблю.

И Павлик робко поцеловал ее в губы. Сам поцелуй был приятным, хотя словесное обрамление вышло довольно наигранным. Тем не менее, потом они две недели целовались без остановки. Но дальше Павлик заходить не решался: во-первых, он был девственником, и не был уверен, что все сделает правильно, несмотря на то, что соседи по общаге обсуждали свои эротические опыты и фантазии с самыми смачными подробностями, а во-вторых, с одной стороны, ему хотелось бы на Уле жениться, но с другой, на третьем курсе об этом думать ему казалось рановато. Кончилось все тем, что, придя в очередной раз к возлюбленной в гости, он натолкнулся на непривычную холодность, и Уля сказала: