Павел Скоропадский – Воспоминания гетмана (страница 59)

Но чего я положительно не предвидел – это их революции. У нас не было или, по крайней мере, до меня не доходило никаких сведений об этом. Конечно, потом, когда все уже разразилось, всякий считал своим долгом уверять, что он давно это предвидел, но это вздор. Я постоянно интересовался этим вопросом и никогда не получал сведений, дававших повод думать о возможности чего-нибудь подобного.

Предстоящее мое путешествие было известно очень небольшому кругу лиц. Я предупредил лишь Ф.А. Лизогуба и еще двух-трех человек. После убийства Эйхгорна меня полиция предупреждала неоднократно, что нужно теперь ожидать, что произойдет покушение на меня. Не желая, чтобы с моей смертью погибло дело, ради которого я столько пережил, я предложил Совету министров обсудить временную форму управления на Украине в случае моей смерти, серьезной болезни или временного отъезда за пределы Украины, впредь до избрания нового гетмана. Дело это было поручено сенатору Завадскому, он выработал особый закон, который затем прошел все инстанции и был мной утвержден. По этому закону, в случае смерти, болезни или отъезда гетмана за пределы Украины гетманская власть переходит временно, до избрания нового гетмана, в случае его смерти, или до возвращения его из заграницы, в случае его отъезда – к Верховной Коллегии, состоящей из трех лиц: первого – по избранию совета министров, второго – по избранию Сената и третьего – по избранию предшествующего гетмана, причем третье лицо является председательствующим в Коллегии, но голоса лишнего не имеет, гетман заблаговременно назначает его, и имя его занесено в особые листы, хранящиеся в запечатанных конвертах. Первый в Софиевском соборе, второй – в Сенате и третий у председателя совета министров. Остальные два члена Верховной Коллегии избираются уже в момент необходимости. Я торжественно в первых числах августа устроил передачу этих конвертов, пригласивши митрополита, Сенат и Совет министров к себе. Предварительно я обратился с речью к собравшимся, в которой указал идею, которую я этим хочу провести. Старая история Украины вся наполнена всевозможными осложнениями именно из-за того, что со смертью гетмана власти не было и начинались партийные раздоры из-за выбора нового гетмана, выборы которого обычно приводили к анархии.

В день своего отьезда, 2 сентября, я сообщил об этом Совету Министров уже во время заседания и, указавши, что лично назначаю Ф.А. Лизогуба, прошу Совет и Сенат назначить от себя лиц в Верховную Коллегию. Был избран Рогоза и сенатор Носенко. Я же с собой взял лишь Палтова, в качестве товарища министра иностранных дел, уже побывавшего в Берлине, и двух адъютантов – Зеленевского, говорящего по-немецки, и Абдул Захидова, туркмена. Во время путешествия до Голоб меня сопровождал Кирилович, начальник Юго-Западных железных дорог. Я довольно долго беседовал с ним и узнал от него многое, что для меня не доходило раньше. Но что мне было и раньше известно и на что Кирилович особенно указывал, это на ту катастрофу в вопросе о транспорте, которая несомненно наступила бы в очень непродолжительном времени, если бы мы не достали смазки. Я лично мог убедиться, проезжая по линии, что передвижение почти прекратилось из-за недостатка смазочных веществ. Это было у меня записано как один из особенно важных вопросов, о которых нужно было особенно хлопотать в Германии. У нас на Украине смазочных веществ не было совершенно, мы могли получить их только из Германии. В Голобах я пересел в специальный поезд, и на следующий день в 7 часов вечера я был уже в Берлине. На вокзале я был встречен директором департамента иностранных дел и чиновником того же министерства, Надольным, который был назначен состоять при мне адъютантом канцлера, приветствовавшим меня от имени последнего. Всех нас поместили в отеле «Адлон». Из Украины одновременно со мной приехали граф Берхгем и капитан Альвенслебен. На следующий день я сделал визит в министерство иностранных дел Гинце и Буше. Гинце на меня произвел странное впечатление. Человек этот, я его знал уже давно, еще во время пребывания его в Петрограде, казался мне человеком очень уравновешенным, говорящим мало, но когда говорил, то для того, чтобы высказать уже нечто определенное и положительное. Здесь же он говорил много, и вместе с тем я видел, что он не в курсе дела. Я с ним потом, еще за свое пребывание в Берлине имел возможность несколько раз говорить и совсем разочаровался в нем, я понял, что этот человек один из главнейших сторонников той отвратительной политики, которую в то время Германия вела с большевиками. Я понял, что если во время войны большевиков поддерживала военная каста, то теперь это дело все перешло в министерство иностранных дел, по крайней мере они поддерживали и настаивали на продолжении принятого курса, заигрывания с большевиками. Ведь достаточно сказать, что этот самый «эксцеленц Гинце» ездил с красной гвоздикой в петлице обедать к Иоффе в российское посольство. На все мои заявления он говорил одно:

– Nous avons besoin de la paix avec la Russie, que voulez vous le seul parti qui la veut ce sont les bolcheviks et puis en Russie il n’y a pas d’autres partis pour le moment donne, avec laquels au aurait pu parler serieusement [22].

С Буше, товарищем министра иностранных дел, я сразу переговорил и добился положительных результатов в вопросе получения смазочных веществ. На следующий день я был днем у канцлера. Он был немедленно же после у меня, и вечером у него был обед, после чего состоялся раут. Было очень много народа, мне всех их представили, но теперь я не могу определенно всех назвать. Думаю, что большинство правительственного, финансового и промышленного Берлина там было. В общем, особенно интересного ничего не было. Канцлер, граф Гертиг, был очень любезен, пил за мое здоровье во время обеда, я ответил. Никаких речей не было, разговор шел на различные темы, но ни о чем, имевшем значение, не было сказано. Тут я видел некоего эксцеленц Криге (Kriege), одного из важных чиновников министерства иностранных дел. Мне говорили, что этот господин именно тот, который особенно настаивал на всей этой большевистской политике. В отрицательном смысле это единственная интересная личность, которая там присутствовала, в положительном же я не могу никого выделить, но все были очень любезны.

В 11.50 прямо с раута мы поехали на вокзал, и на следующий день утром, т. е. 5 сентября, мы были в Касселе. На вокзале я был встречен молодым флигель-адъютантом императора. Нам назначено было прекрасное помещение в одной из местных гостиниц, откуда, после завтрака, мне было предложено командиром X корпуса, который меня сопровождал, осмотреть Кассельскую картинную галлерею. Я очень много о ней слышал и никогда там не бывал, тем более мне приятно было попасть туда при тех условиях, в которых я был, уверенный, что мне покажут все, что там есть интересного. Действительно, встретил меня обер-президент Касселя и директор музея. Здесь я провел прелестнейших полтора часа, которые были испорчены лишь тем, что при самом уже выходе мне директор музея заявил: «Мы надеемся значительно увеличить свою коллекцию голландских мастеров получением из петроградского Эрмитажа целой серии этих картин, которые когда-то принадлежали Касселю». Это меня покоробило. Меня очень удивил наивно-добродушный тон при этих словах. Оттуда мы поехали к императору. Прелестный дворец Вильгельмцрере с его чудными произведениями искусства и видом на Кассель, бывшее местопребывание Наполеона III. Меня встретил залмаршал и провел к императору. Мои адъютанты и Палтов остались в соседней комнате. Император встретил меня стоя, невдалеке от дверей. Разговор, о котором потом много говорили в газетах впоследствии, совершенно не касался настоящей политики.

Я был предупрежден, что с императором не стоит говорить о делах, так как в данное время это никакого значения не будет иметь. Я это намотал себе на ус и совершенно не старался говорить о тех вопросах, которые меня в то время интересовали. Разговор вначале вертелся на вопросе о здоровье императрицы, которая была больна и только что поправилась, затем перешли на темы о моей бывшей деятельности и войне, причем он вспоминал несколько генералов и начальствующих лиц, которых он знал в России во время своего тамошнего пребывания. В это время пришел адъютант и принес футляр с орденом. Император дал мне Большой крест Красного Орла и с большой серьезностью сам мне надевал на плечо, для чего был призван, как специалист, камердинер императора, по одному приглашались лица моей свиты, их представляли, и каждый из них получал орден. После этого мы пошли завтракать, было очень мало народа, лишь несколько человек из свиты императора. За завтраком я сидел против императора, по его же бокам с одной стороны Палтов, с другой – Зеленевский. Император очень много говорил о лошадях и охоте. А потом прочел речь на немецком языке, эта речь, так же как и моя ответная, были всюду напечатаны. Я ему ответил на украинском языке. Собственно, новое в этой речи было то, что он величал меня «Дурхляухт» и говорил о самостоятельной Украине, в ответной речи я благодарил за прием и пил здоровье его и немецкого народа, не упоминая армии. Палтов мне передавал, что почему-то немцы непременно настаивали, чтобы я выпил за победу немецких армий, я счел это лишним и пил за германский народ. После завтрака мы вышли на террасу, где, конечно, сейчас же появился кинематограф и нас снимали во всех видах. Здесь разговор с императором вертелся, главным образом, об императоре Николае II. Я вынес впечатление, что он положительно не имел сведений о том, где находится царь и его семья. Меня это очень удивило, так как я был убежден, что именно здесь я могу узнать о судьбе государя, так волновавшей многих в Киеве. Хотя сейчас же после 16 июня в Киеве во многих церквях и у меня были отслужены по всем панахиды, но все же казалось, что смерть бывших царя и царицы далеко еще не констатированный факт. Здесь император был в таком же неведении, как и мы. Помню, что как-то в разговоре я высказал мысль, что, может быть, император рано отказался от власти, раз почти все войска были нетронуты, причем говорил, что я считаю, что царь может лишь тогда отказаться от власти, когда все средства уж исчерпаны, а что до этого он не имеет права этого делать. Странно, что эта моя фраза как-то врезалась в голову императора, потому что, как мне передавали в Киеве, уже в ноябре месяце император в течение нескольких дней указывал на то, что он как император не имеет права отрекаться и что на этом также настаивал гетман. Как странно складывается жизнь. Мог ли я подумать, что когда-нибудь сыграю роль в жизни императора германского, я, который никогда никакого отношения не имел не только к императору Германии, но и вообще к Германии, кроме того что воевал с ней?! Он был в разговоре очень высокого мнения почему-то о бывшем министре Дурново, находил, что большой ошибкой было то, что не было своевременных реформ в России, особенно аграрной. Я ему, помню, ответил, что у нас на Украине в полном ходу разработка аграрной реформы, несмотря на то, что это представляет большие трудности. Он находил, что мы на правильном пути. Затем он отошел говорить с адъютантом и Палтовым, а также с графом Берхемом. Я же вел самую неинтересную беседу с ближайшей свитой императора. Через час после завтрака император со мной очень любезно простился, и мы уехали к себе в гостиницу. А в 5 часов уже снова были в поезде. Часов в 8 вечера мы обедали в Ганновере. Нам подали обед в императорских комнатах вокзала, при этом там всем распоряжался комендант станции. В разговоре с ним он как-то сказал, что теперь ему очень трудно справляться с солдатами, возвращающимися с фронта, что они потеряли всякую дисциплину и что уже было несколько случаев явного сопротивления. Помню, это меня заинтересовало и я подумал, не начинается ли то, через что мы так еще недавно прошли.