Павел Скоропадский – Крах Украинской державы (страница 34)

С другой стороны, по доходящим до меня сведениям, и турки, и болгары очень зарились на это ценное имущество и старались выторговать себе что-нибудь.

Офицерство было в полной неизвестности о том, что будет в дальнейшем. В первые же дни у нас было решено, что необходимо, чтобы весь флот был украинским. Не говоря уже о политическом значении этого дела, Украина являлась единственной частью бывшей России, которая могла фактически выдержать те расходы, которые флот предъявлял для приведения его хотя бы в мало-мальски сносный вид.

Я был поставлен лично в чрезвычайно трудное положение, так как, стоя далеко от нашего флота, имея очень мало даже знакомых во флоте и еще меньше специальных знаний в этом сложном деле, я не знал, как, с одной стороны, решить вопрос управления этим флотом, с другой – затруднялся остановиться на программе, которой следовало бы в дальнейших действиях держаться.

С немцами дело было ясно, и в письмах и на словах я настаивал на передаче флота нам, но как быть с внутренним управлением – я не знал. В первые же дни явился ко мне моряк Максимов, исполнявший при Раде, кажется, должность начальника Морского штаба. Он был в курсе дел и производил впечатление работящего и знающего свое дело человека. Я приказал ему вызвать из Одессы наиболее опытных и пользующихся во флоте хорошей репутацией адмиралов. Через несколько дней адмиралы явились, я им вкратце рассказал о положении дела, указал им на свою неосведомленность и просил мне выработать штат морского управления.

Я теперь не помню всех фамилий адмиралов, но припоминаю, что там был адмирал Покровский, назначенный мной в скором времени после этого главным начальником портов, затем был адмирал Ненюков, остальных не помню.

Я обратился также с просьбой, на кого они могли бы указать мне как на кандидата для замещения должности товарища морского министра. У нас предполагалось тогда не создавать отдельного морского министерства, а соединить военное и морское министерство в один орган, ограничиваясь для морского дела одним лишь товарищем министра, подчиненным военному министру.

Адмиралы мне рекомендовали одного адмирала, живущего, кажется, в Таврической губернии, я его вызвал, он был у меня, но не согласился на принятие должности, указывая на свое расстроенное здоровье, но я думаю, что причиной тут была скорее неопределенная для него политическая ориентация.

Я продолжал искать морского товарища министра. Максимов же фактически пока исправлял эту должность, наконец, он так долго оставался при исполнении этой должности, что я решил его утвердить. Несмотря на его недостатки, я не жалею, что его назначил. Этот человек был искренне преданный своему делу и выбивался из сил, чтобы как-нибудь собрать остатки того колоссального имущества, которое еще так недавно представлял наш Черноморский флот.

Наша главная деятельность заключалась в том, чтобы добиться передачи флота нам, что и было достигнуто, к сожалению, лишь осенью и то на очень короткий срок. Пока же приходилось заботиться о возможном сохранении офицерских кадров и того имущества, которое так или иначе не перешло в другие руки.

Я боюсь, не имея под рукой материала, впасть в какую-нибудь крупную ошибку, и поэтому я не буду подробно говорить о том, что министерством было сделано в общем мало, что является не его виной, а общим положением дела, так как мы не знали, перейдет ли флот к нам или нет, все действия носили характер предварительной работы. Немцы же вели в отношении флота политику захвата и, скажу, захвата самого решительного. С кораблей все вывозилось, некоторые суда уводились в Босфор, в портах все ценное ими утилизировалось. Наконец, дело дошло до того, что в Николаеве были захвачены все наши кораблестроительные верфи со строящимися там судами. Я решительно протестовал, и верфи эти нам вернули. Вообще, все время приходилось шаг за шагом отвоевывать морское добро.

На флоте у нас положение было ужасное, так как не было матросов, – за малым исключением, все прежние сделались большевиками. Решено было произвести и для флота осенью набор новобранцев.

Хотя у нас флота фактически не было, но расходы именно в предвидении, что этот флот вернется, были очень велики. Наши министры не особенно любили ассигнования на это дело и, скрепя сердце, соглашались обыкновенно только после разговора со мной.

Поездка в Германию

К августу месяцу наша политика сделала большие успехи, но, конечно, люди, участвовавшие в этом, чувствовали, на каком зыбком песке строилось все наше здание, так как прекрасно понимали, что о каком-нибудь серьезном успехе можно будет говорить тогда, когда достигнутое будет признано державами Антанты, т. е. в зависимости от окончания мировой войны и отношений, которые установятся между нами и представителями Антанты. Но все же тогда казалось, что все нами творимое созидалось для достижения порядка, а порядок этот и нашу предстоящую борьбу с большевиками может только приветствовать и Франция, и ее союзники.

Ко мне постоянно приходили люди, одни из-за несочувствия Украине, другие, наоборот, из-за моего, якобы, слишком русофильского кабинета, говорили со мной, настаивая на проведении той или другой меры или отклонении ее. Часто разговор кончался тем, что они высказывали мне свои предположения, что, когда война закончится и я буду в состоянии войти в сношения с Антантой, последняя не признает сделанного нами.

Я на это стереотипно отвечал: Антанте нужно иметь правительство, с которым она могла бы говорить, Антанте нужно убеждение, что мы творили и достигли порядка, которого нет в остальной России. Антанте нужно иметь убеждение, что наша политика не есть политика Германии, а наша личная для блага страны. Наконец, Антанте нужно иметь убеждение, что мы можем представить ей коммерческие выгоды и уплатить наши долги. Мы этим всем данным отвечаем, поэтому я ни минуты не сомневаюсь, что Антанта признает дело, которое мы сделали, и оно не пропадет.

– Но Вы и Ваше правительство работаете с немцами.

– Трудно было бы работать с американцами или другими союзниками, когда страна занята немецкими и австрийскими войсками, когда я не имею никакой возможности не только с ними снестись лично, но послать своего агента. По окончании войны придут союзники, мы так же будем работать с союзниками, как до сих пор работали с немцами. Я не германофил, не «антантист», я хочу блага своей стране, но я признаю, что в нашем печальном положении приходится идти на жертву, ввиду того, что немцы, явившиеся со своими армиями, не пришли сюда для того, чтобы ничего от нас не взять, ни Антанта не пожелает нам помочь, если мы ей ничего давать не будем. Это ясно.

Обыкновенно, всякий приходивший ко мне всегда считал, что он знает все намерения Антанты до мельчайших подробностей и что Антанта, конечно, в этом отношении придерживается образа мыслей говорящего или его партии. Особенно в этом отношении великолепны были великороссы. Они не сомневались, что Антанта всецело, несмотря ни на какие затраты, поддерживает их точку зрения. Помещики всегда доказывали, что Антанта действительно против отчуждения, украинцы, что Антанта стоит за их крайнюю ориентацию. Это было все смешно, но вместе с тем страшно мешало делу, так как несомненно, что политика Антанты ясно мне не представлялась и доводы этих господ сбивали меня с принятого мной пути.

К августу месяцу правительство Украины было признано Германией, так как ратификация мира, заключенного Радой, состоялась 24.7.1918 года. Представители Германии и Австрии передали мне торжественно сообщения своих правительств о признании моего правительства на Украине.

Состоялось тоже признание нас Турцией и Болгарией, Доном, Кубанской областью, Грузией и Финляндией, которые прислали своих представителей. Польша несколько позже тоже прислала своего посланника. С некоторыми нейтральными государствами мы также обменялись представителями, хотя очевидно было, что в данном случае вопрос окончательного признания выжидался до той развязки, которая разыграется на Западе.

Масса всевозможных агентов не только Центральных Государств, но главным образом нейтральных, ежедневно прибывали в Киев со всевозможными предложениями. Как я ни хотел простоты, но пришлось выработать небольшой церемониал для торжественного приема в этих случаях посланников. Происходило это обыкновенно в большой зале, причем там ставился караул в парадной форме от конвоя.

Со своей стороны, мы во все эти государства послали свои миссии. В Берлин поехал барон Штейнгайль, честнейший и благороднейший украинец, носивший только немецкую фамилию, но даже не говоривший по-немецки, что, конечно, являлось для его деятельности большим пробелом. В Вену поехал Липинский, украинец и «щырый», но без той узости, которая отличает этих господ от остальных смертных. Мне он очень нравился.

В Болгарию поехал Шульгин, человек, которого я очень уважаю, в высшей степени порядочный, он служил министром иностранных дел при Раде, но совершенно не принадлежит и по образованию и по духу к людям того правительства. В Турцию послан был Суковкин; о нем я ничего не могу сказать ни хорошего, ни плохого, это выбор министра Дорошенко. В Швецию командировали генерала Баженова, в Швейцарию д-р Лукашевич, в Финляндию – Лосский и т. д.