Павел Скоропадский – Короткий век Украинской Державы. 1917—1918. Воспоминания последнего в истории гетмана (страница 8)

Я решил с разрешением Селивачева ехать в Ставку лично к Корнилову, который, я знал, интересовался моим корпусом и который единственно мог мне помочь в вопросе об улучшении положения офицеров и в деле переформирования корпуса.

26 августа я, в сопровождении своего адъютанта Черницкого, выехал на автомобиле в Бердичев, 27-го утром был в Киеве и вечером же поехал в Могилев. На следующий день, подъезжая к Могилеву, я вижу, в коридоре кондуктор читает публике телеграмму. Я подошел послушать. Оказывается, что это было телеграфное повторение манифеста Корнилова, в котором он объявлял, что Родина гибнет, что министры изменники и что он берет власть на себя. Декларация эта всем известна, и я ее повторять не буду. Пассажиры переполошились, раздавались голоса и за и против, но, когда через полчаса тот же кондуктор явился с телеграммой Керенского, в которой последний объявлял Корнилова изменником народному делу и т. и., тоже всем известной, напряжение среди публики дошло до высших пределов и в соседнем купе началась уже какая-то перебранка, но, видимо, по крайней мере в нашем вагоне, корниловцы брали верх. Я молчал и думал лишь о том, как бы скорее разобраться во всем происходящем и вернуться скорее в корпус, где ясно сознавал, что все эти декларации не пройдут бесследно.

Приехали в Могилев. На станции масса часовых, караулы все выправленные, чисто одетые, дисциплинированные. Чтобы проехать в город, нужно было предстать перед каким-то чиновником, который подробно опрашивал меня о цели приезда и указал, что мне необходимо явиться к коменданту Ставки, прежде нежели получу разрешение проезда в штаб. Я так и сделал.

Помещение коменданта находилось возле дворца, где жил Корнилов. Подъезжая туда, я заметил скопление войск. Перед самым дворцом строились Георгиевский полк и Корниловский ударный батальон, конные туркмены проходили повзводно и становились за решеткой. Штабные офицеры частью остановились, частью были разосланы в различных направлениях с приказаниями. Я понял, что тут что-то происходит, и решил подождать и посмотреть. Подошел хор музыки – очевидно, ожидали какое-то начальство. Наконец, под звуки встречного марша появился Корнилов, по-видимому больной. Все были без пальто, он в шинели, нервной походкой обошел фронт, поздоровался и стал на какое-то возвышение, вроде скамейки, и обратился с речью. Всего я расслышать не мог, но по отдельным фразам: «Я казак, такой же простой человек, как и вы, братцы», «У теперешних министров звенит иностранное золото в карманах» и т. д. – мне показалось, что он в общем повторил то обращение к народу, которое я уже читал в вагоне.

Окончив речь, он обратился к корниловцам:

– Ну что же, корниловцы, вы пойдете со мною?

– Точно так, господин генерал! – был единодушный ответ.

– А вы, молодцы-георгиевцы, пойдете со мною? Несколько голосов ответили согласием, другие молчали. – Что же, пойдете? – переспросил Корнилов.

– Точно так, пойдем! – Но ответ был недружный и далеко не всеобщий. Начало не обещало хороших результатов.

Я пошел являться к коменданту. Через час я сидел у Лукомского, начальника штаба Корнилова. Я его почти не знаю, но на меня он всегда производил впечатление человека очень умного и спокойного. Мы говорили о корпусе, но видно было, что Лукомскому было не до него. Хотя с виду он был спокоен, внутреннее волнение проявлялось резким постукиванием ножом по пресс-папье, лежавшем на столе.

– К сожалению, вы приехали в такой момент, когда вы сами видите, что у нас происходит.

– Точно так, ваше превосходительство, я понимаю, что вам не до меня, постараюсь как-нибудь с вашими подчиненными разрешить все вопросы и поскорее уехать в корпус, дабы предупредить всякие осложнения.

Вечером я его снова видел за обедом, он был совершенно спокоен. Это человек, во всяком случае, прекрасно умеющий владеть собой. Уходя от него, я понял, что к Корнилову идти теперь не время, и решил через генерал-квартирмейстера и дежурного генерала выяснить все мои корпусные вопросы. Я так и сделал, и мне обещали все, что я просил: и офицеров прислать, и великороссов уходящих хорошо пристроить, а до получения ими места уплачивать им содержание по расчету последней должности. Снаряжение должно было быть получено мною даже сверх комплекта, артиллерия моя должна была быть усилена. Я был чрезвычайно доволен и думал, что через какие-нибудь две-три недели мой корпус будет, заново отделанный, в состоянии выступить на позицию. Но тут же явилась мысль, что все хорошо, но как это завершится начатый переворот, и что-то поначалу мне показалось, что ничего из всего этого не выйдет.

Я пошел в штаб, где у меня было много знакомых, узнавать подробности переворота. Все находили его своевременным и очень хорошо задуманным. Сегодня должны были по всем направлениям выехать офицеры-ординарцы, в сопровождении двух туркменов, на автомобилях с приказаниями. Один такой автомобиль должен был двинуться в Киев для передачи приказаний Драгомирову Абраму, у которого была подготовлена офицерская организация. Другой направлялся дальше в Бердичев для передачи приказаний Деникину, остальные не помню уже куда. Видел офицеров в штабе, собранных для рассылки по всей России. Генерал Крымов удачно подвигался со своими частями. Рассчитывали, что Петроград на следующий день должен был быть уже в руках корниловских войск.

– А скажите, пожалуйста, – спросил я, – у Корнилова в авангарде что идет, есть ли какие-нибудь офицерские батальоны или, может быть, туземные войска в духе корниловских туркменов?

– Войска у Крымова прекрасные и не выдадут ни в каком случае.

Это мне не понравилось, для меня было ясно, что, раз у Крымова нет убежденных людей в авангарде, а таковых в вопросах внутренней политики у нас среди регулярных обыкновенных войск нет, так как в душе, как это ни грустно, все наши солдаты в общем приближаются к большевикам, для меня было ясно, что экспедиция Крымова, очень возможно, потерпит поражение, так как авангард будет встречен парламентерами Керенского, начнутся переговоры, а после переговоров я ни разу не видел, чтобы брались снова за оружие. Кажется, так в конце концов и вышло. Во всяком случае, мне это не понравилось.

– А на кого же опирается главковерх? Ведь в армии мы ничего не знаем; положим, мы, высшее начальство, почти все будем с ним, но что касается офицерства, встретит ли декларация генерала Корнилова такое уж сочувствие? Разрабатывают ли этот вопрос?

Ответ был уклончивый, но, видимо, всем хотелось верить в успех, да и сам я был в таком же настроении.

– А есть ли серьезные общественные группы, на которые главковерх опирается?

– О да, главным образом кадетские круги, да и другие еще! – был радостный ответ.

Для меня тогда значение кадетов и насколько это люди, на которых можно положиться в таких вопросах, было совершенно неясно. Все же я не понимал, кто же в тылу будет драться за Корнилова. Неужели кадеты? Где же грубая, но необходимая сила? Что-то ее я не видел. Вообще, в этот день где-то в душе я чувствовал, что из этого ничего не выйдет, но почему-то я себе определенного отчета не отдавал.

Во всяком случае, когда выяснился вопрос, как мне скорее добраться до своего корпуса, мне предложили ехать на автомобиле с офицерами, везущими приказания. Я от этого отказался и решил ехать демонстративно в штабном вагоне, как ни в чем не бывало, и я был прав: ни один автомобиль, как оказалось впоследствии, не дошел до назначения, все были своевременно остановлены, и седоки, везущие приказания, заарестованы. На следующий день лишь после полудня, а не утром, как нам было обещано, я двинулся в обратный путь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.