Павел Шушканов – Нулевая отметка (страница 1)
Павел Шушканов
Нулевая отметка
1. Триптих
Я богат. Даже больше, чем мне того хотелось бы, пусть и звучит такая фраза, соглашусь, довольно странно. Дело в том, что богатства своего я не просил. И кроме того, оно абсолютно не в деньгах, которые можно потратить на какую-нибудь ерунду вроде нового и совершенно бесполезного телефона. Все совсем не так: у меня нет ни копейки, кроме пары сотен, которые я потрачу на кофе завтра утром, а потом буду долго смотреть, как разбиваются о стекло в любимой кофейне крупные снежинки, зная, что идти мне некуда. Вот чего-чего, а времени у меня в избытке. А еще есть очень странная и, наверное, жутко дорогая коллекция, большую часть которой собрал вовсе не я.
Еще в начале осени я даже не помышлял ни о каких богатствах, успешно перешел на четвертый курс истфака, зарабатывал фрилансом, потихоньку готовился к защите диплома и донашивал любимую белую водолазку, которую обещал сам себе отправить в мусор сразу с началом взрослой жизни. Впрочем, до ритуала с водолазкой было еще далеко: я для себя решил, что взрослая жизнь у меня начнется с первой поездки за границу, а ее я планировал уже больше полугода и примерно столько же откладывал. Откладывал по очень банальной причине – написание текстов приносило не такой уж колоссальный доход, особенно для столицы. Наверное, знай я тогда, как все сложится в ближайшие пару месяцев, отключил бы телефон и ноутбук, а особенно роутер, и даже выдернул бы провод из стены – ушел бы в полный «даунгрейд», как говорит один мой друг. Не меньше года просидел бы не выходя из квартиры и питался бы содержимым морозильной камеры, включая лед. А чтобы не сойти с ума от скуки, читал бы вдоволь книги.
Но в ту осень мне было не до чтения. Хватаясь за любые заказы на и отбиваясь от упорных попыток друзей затащить меня в новый бар на углу двух промозглых улиц, я отчаянно собирал деньги на главную поездку моей жизни – тур в Арабские Эмираты на пять ночей.
– А чего туда? – Миша вертел в руках мой новенький загранпаспорт, периодически прихлебывая из высокого запотевшего бокала. Завтрак бокалом портера он считал особым аристократическим шиком, хотя сам работал супервайзером в средненькой компании по продаже сигарет.
Мы сидели в пустой пиццерии. Девушка в черном фартуке нарезала на узкие треугольники только что вынутую из печи пиццу и раскладывала их на картонные тарелки. У окна торчали в телефонах школьники в куртках с капюшонами. Молодая мама с дочкой выбирала на витрине вчерашний кекс. Миша снова пригубил холодное пиво.
– Зря отказался!
Ледяной октябрьский дождь за окном, сонное утро, стрелки часов замерли на четверти одиннадцатого. Я поежился.
– Хочу подальше от всего этого. Там солнце, море, лето.
– Тоже зима, – всезнающе причмокнул языком Миша, – только теплая. С Кариной летишь?
– А что мне там делать одному?
Миша усмехнулся и вернул паспорт.
– Так и скажи, что она тащит тебя туда силой за твои же деньги, чтобы девочкам потом похвастать. Что, нет?
Я промолчал.
– А фотография дурацкая. – Он сделал большой глоток и надул щеки, обводя глазами зал. Потом его взгляд остановился на официантке, а голова привычно склонилась вбок.
– Да я в курсе, что ты злишься из-за Турции, в которую я отказываюсь лететь с тобой уже второе лето. Но ты же знаешь, Карина не поймет.
Голова Миши наклонилась еще ниже.
– Плевать я хотел, – нараспев произнес он, – и на Турцию, и на тебя, и на твою Карину.
Он пригладил рукой маслянистые волосы на висках, поправил ворот водолазки. В общем, придал себе солидный вид.
– Ладно, сколько тебе нужно? – Миша выудил из увесистого кошелька банковскую карту с беззаботными ромашками и ПИН-кодом, легкомысленно выведенным черным маркером.
– Пятьдесят, – просопел я.
Миша усмехнулся и засунул карту в карман моего пиджака.
– Трать с умом. И привези мне оттуда… – он задумался, вспоминая, чем славятся Арабские Эмираты, а после снова отвлекся на официантку. Она заметила и теперь недружелюбно поглядывала в нашу сторону.
– Расскажи мне, дружище, как там с учебой дела? Я со своим свободным посещением забыл не только где наш корпус находится, но и на кого я в принципе учусь.
– Все еще на историка, – заверил я и убрал карту.
– Это в тему. Уж что-что, но историй у меня много. И вот, кстати, наклевывается еще одна, – он вздохнул и уставился на меня немигающим взглядом. – Расскажи хоть, что там происходит на факультете. Старик Михей все так же зверствует и утверждает, что видел живого царя?
– Ну, это не он утверждает. Это мы с тобой придумали после зачета в первую сессию. Но, да, зверствовать меньше не стал. Кстати, я диплом у него пишу.
Миша печально вздохнул.
– Самоубийца. Кстати, чего сидишь? Учеба уже, наверное, вовсю.
– Начинается практика, – улыбнулся я. – Трудная, но последняя и долгожданная.
– Не понимаю, о чем ты, но передавай там всем привет. Особенно Вике. Вика еще учится?
Мое многозначительное молчание осталось без внимания. Впрочем, и Миша на продолжении темы не настаивал.
Я поднялся и потянулся к подносу.
– Оставь, я еще задержусь. – Он протянул мне огромную руку и подмигнул.
– Спасибо, – сказал я.
– Бывай. Позвони, как прилетишь.
Миша был из тех людей, кого я мог назвать своим другом, хотя у людей моего поколения настоящих друзей очень мало. Их медленно, но верно вытесняли «френды». Иногда я, конечно, задавал себе вопрос, почему все еще дружу с ним, но, когда я вспоминал первые пару лет нашего студенчества, все вставало на свои места. Да и забыть их было почти невозможно. Из общаги, пропитанной запахом пыльных книг, плесени и вареной капусты, Миша меня утащил сразу после первой сессии. Я слабо посопротивлялся, но идея снимать однушку на двоих и жить как короли, без зоркого коменданта и одной душевой на этаж, казалась мне очень заманчивой. Правда, квартира вышла несколько дороже, чем я мог потянуть на свою стипендию, но ровно наполовину Миша оказался прав. Он как раз начал жить как король и всеми силами старался подтягивать к дворцовой жизни меня – в его глазах очень провинциального и почти разорившегося дворянина. И все же перспектива вернуться на восьмой этаж общежития была мрачноватой, а Миша по природе своей убедителен. Поэтому уже к концу первого курса пришлось подыскивать если не постоянную работу, то хоть небольшой источник дохода.
Я так и остался снимать ту однушку на окраине города, в которой мы ютились два года. Точнее, ютился я. Миша занимал добрую часть квартиры с непонятно откуда взявшимся музыкальным центром, никогда не убывающим запасом пива (он даже где-то раздобыл для него прозрачный холодильник) и постоянно меняющимися девушками, имена которых я, к сожалению, запоминал.
Когда Миша связался с полулегальными инвестиционными фондами, окончательно остыв к учебе, и переехал в центр, видавшая виды квартира с прокуренным балконом и тремя слоями обоев перешла в мое полное владение. Постепенно призраки старой жизни рассеивались. Все реже приходили квитанции со штрафами за превышение скорости, а по пятницам уже не так часто раздавались звонки и в трубке телефона слышались нетрезвые женские голоса, что особо раздражало Карину. Скоро квартира приобрела свой теперешний вид – вид тихой берлоги почти обрученного гуманитария с небольшими потребностями в жизни. Совершенно лишней деталью в ней были только три картины, натянутые на тонкие рамки, которые я небрежно расставил на полу вдоль пустой стены между диваном и окном. Казалось бы – просто старый холст, краски и иссохшее дерево, а они пугали меня до жути своей неуместностью. Словно не стоят в моей комнате, а нарисованы поверх нее. И это странное впечатление заставляло меня часами их разглядывать.
***
В конце сентября мой вечно ноющий дед по линии матери в очередной раз сообщил, что мы совсем не любим их семью. Еще о том, что брат его совсем плох и уже неделю как лежит в больнице. Не успел я навестить двоюродного деда, как он скончался, оставив после себя маленькую квартиру на окраине и небольшую коллекцию картин. Я говорю об этом без большого сожаления, поскольку почти не знал его: жил он один и замкнуто, мать рассказывала, что он человек тяжелый. . Мне он по редким визитам запомнился уже стариком: суровым из моего детства, брюзжащим из юности и умиротворенно покоящимся осенью 2020 года. Уже позже, разбирая с дедом его вещи, я отыскал старые фотографии и нашел у нас удивительное внешнее сходство. А еще, по едкому замечанию деда, у нас с ним были одинаково ужасные и совершенно нестерпимые характеры.
– А это твое, – сказал дед и кивнул на завернутые в брезент вещи своего брата, аккуратно сложенные в углу.
– А что там?
– Вот и посмотри.
Удивительно, но человек, которого я почти не знал, поделился со мной частью имущества, которое, скорее всего, собирал всю жизнь. Конечно, никакого завещания не было. Единственным его близким живым родственником был дед, ему и досталось все содержимое маленькой квартиры. Эту же кучу вещей дед упорно хотел отдать мне.
– Может, хоть теперь перестанешь быть таким оболтусом.
Это был намек на мою бестолковую, как он считал, работу и совершенно бесполезный в перспективе диплом. И, конечно, на разгульно-холостяцкую жизнь в моем, по его словам, почтенном возрасте. Двадцать лет для людей вроде него – это зря потраченная большая часть жизни.