Павел Шушканов – Год акации (страница 4)

– Не спится? – спросил он.

– Думаю про учителя Гримма. Испортил его карту, над которой он старался наверно не один день. И сбежал…

Отец промолчал. Я не ждал, что он будет ругаться, но и слов утешения тоже не ждал. Отец редко ругался в принципе и никогда на меня, что всегда немного настораживало. А особенно пугало молчание, за которым могло скрываться все что угодно. Но отец не уходил с балкона, и это было важно. Мы смотрели на звезду.

Наше поместье располагалось к северу от озера, и южная его граница проходила по песчаному берегу. Озеро медленно перекатывало свои воды от берега к берегу, и где-то в его глубине плескалась рыба. А на противоположном берегу горели огоньки фермы Пруст – два факела перемещались вдоль берега, сходясь и расходясь снова. В их поместье уже погас свет, а в доме безземельных еще горело одно окно. Видимо дежурные готовили смену караула. А дальше во все концы стояла непроглядная ночь.

– Папа, ты помнишь основание?

Отец засмеялся и потрепал меня по коротким волосам.

– Конечно, нет. Это было слишком давно, даже ваш учитель Гримм, думаю, мало что помнит.

– А фермы всегда были такими как сейчас?

– Ты о чем, сын?

– Я о границах ферм, – осторожно начал я. – Они никогда не менялись, с самого основания?

На некоторое время воцарилась тишина, отец возился с трубкой, и наконец задымил сладковатым табаком.

– Нет. Восемь лет назад мы уступили полосу земли в три метра на противоположном берегу озера нашим южным соседям за двадцать мешков зерна и пятьдесят куриных тушек. У нас был голод – я болел, а ты был совсем маленький, и дядя Виктор тогда не жил с нами, а работал на мануфактурах. Это было очень неприятно, но необходимо. Иногда нужно жертвовать жизнью ради семьи, а иногда даже землей. Иногда мы меняем границы, но перед этим проводим долгие переговоры, а еще нужно одобрение Совета…

Я кивнул, но в темноте это не было видно. Я спрашивал совсем не о том, но отец не понял. Или сделал вид, что не понял.

– А семей всегда было только тринадцать?

– Владеющих землей? Четырнадцать. Ты забыл о неприсоединившейся ферме. Но еще есть семьи, не имеющие своей фамилии и земли, как безземельные рабочие ферм Пруст, Остин, Сартр и Лем. Даже учитель Гримм из числа безземельных, хоть и живет с семьями Борхес и Блок. Понимаешь, в годы Основания только крупные семьи могли позволить себе обрабатывать землю и кормить остальных, а семьям поменьше, или совсем одиноким, пришлось довольствоваться участью жить в домах крупных семей-основателей и работать на их земле. На самом деле, это не так уж и плохо.

– А владеющих землей? Их не было больше?

В темноте горел огонек трубки, то ярче, то тусклее. Отец долго молчал, а затем произнес, словно забыв вопрос:

– Послушай, Марк, посмотри на юг. Что ты видишь?

– Темно.

– Нет, там люди, наши соседи. Ты их не любишь. Никто не любит. А что на западе? Тоже наши соседи. И южнее тоже наши соседи, фермы с которыми мы дружим, либо сохраняем деловое партнерство. А что вокруг? Несколько гектаров земли и старый деревянный дом и это все, что есть у тебя, Марк и все, что будет у тебя всегда. За пределами всего этого – пустота. В нашем маленьком мире очень много вопросов, но многие из них лучше оставить без ответа, только так можно быть счастливым. Когда я был таким как ты, я тоже задавал себе много вопросов, но я повзрослел и выбрал спокойствие и уют фермы Китс, место без голоса в Совете и достаток, который позволяет нам жить и сохранять наши земли.

Отец ненадолго замолчал, выбивая трубку о перила балкона, затем продолжил:

– Ты должен учиться, чтобы получить место не ниже моего, научиться пчеловодству и земледелию. А потом ты вырастешь, унаследуешь ферму Китс, мы построим второй дом, породнимся с влиятельной семьей и даже, возможно, ты станешь членом Совета. Вот какого будущего я хочу для тебя, сын. Это лучше сотни вопросов без ответа. Запомни навсегда это, Марк. Выбор всегда прост: тыквенный пирог к ужину или смерть в пустоте.

– Это ты о чем?

Отец вздохнул.

– Я – не твой дядя, Марк, и не хочу, чтобы ты задавал подобные вопросы. Есть мир, в котором мы живем, и этот мир замечательный, есть ферма Китс и Конфедерация, и это все, что тебе следует знать. Оставь приключения и глупые вопросы своему другу Ру.

– Но, пап…

– Ложись спать.

Я лег, но заснуть не мог. От событий дня кружилась голова, а перед глазами стояла цветная карта господина Гримма. Пурпурный ромб с черной точкой дома семьи Кларк все рос и рос, пока не заполнил собой все воображение. И в мыслях не осталось места для лилового синяка под глазом, о котором умолчал отец, и не отремонтированной крыши, о которой отец так же не обмолвился ни словом.

Натянув теплое одеяло по самые уши, я приготовился спать.

Под утро, как обычно, ударил легкий мороз, покрыв налетом инея траву в поле и разрисовав стекла фантастическим узором. Я проснулся поздно и спустился на кухню, где его ждала мама и чашка горячего клюквенного компота. Отец уже стучал молотком на крыше, невнятно ругаясь на качество гвоздей.

– Доброе утро, Марк.

Волосы матери были спрятаны под платком, но было заметно, что они рыжие и что их очень много. Она подозвала меня и проложила ему к глазу заранее приготовленный большой медяк, холодный – видимо всё утро держала на окне.

– Так быстрее пройдет.

– Это сразу надо было, – буркнул я.

Мать улыбнулась.

– Вот именно. А на следующей неделе мы приглашены в поместье Остин на день семьи. Я не хочу, чтобы мой мальчик появился там с подбитым глазом. Выпрошу для тебя специальной травы на рынке. Но на всякий случай, обходи стороной братьев Пруст хотя бы неделю.

Я потрогал припухший глаз.

– Знаешь, мам, а если на празднике Остин все будут с такими, то мой синяк не будет заметен.

Мама засмеялась, но погрозила мне пальцем.

Мама была маленькой рассеянной женщиной в неизменном бледно-желтом платье. Она почти не выходилаза пределы фермы, за исключением похода на рынок по субботам. И этот день становился настоящим событием. Встав пораньше, насколько возможно, она приводила в порядок волосы и платье, подводила углем глаза и красила губы тонким стерженьком помады, подаренной ей на юбилей отцом, по возвращении с Мануфактур еще три года назад. В субботу ее никто не ждал раньше второй половины дня. Это был день, когда отец и дядя Виктор по очереди практиковались в кулинарных изысках.

Мама уже успела собрать пустые корзины и составить список покупок.

– Какие планы на день, Марк? Сегодня в школе вроде как выходной.

Я понял намек, и наспех выпив компот с половинкой кукурузной лепешки, полез на крышу, где, неуклюже растопырив отбитые пальцы, ругался его отец.

Половина дня прошла на одном дыхании в непрерывной подаче досок и новых гвоздей. Пару я забил даже сам. Причем аккуратнее отца и потому скрыл этот факт.

Наш дом был почти двухэтажным. Почти, потому что крыша, утепленная соломой еще в прошлом году, была оборудована под мою комнату и гостевую. Планировалось, что там будет спать дядя Виктор, но он выбрал старый сарай, поменяв в нем окна и пол. Никто не возражал. Все равно в сарае нечего было хранить, семья Китс уже почти четыре года не сажала зерновые и занималась производством меда и сена. Отцу стоило немалых усилий выбить это право у Совета, но все закончилось хорошо, так как мед всем был жизненно необходим, как и сено семье Остин, имеющих очень большое влияние в Совете.

С крыши были видны убегающие на восток цветные поля их семьи и длинные ряды ульев, протянувшиеся вдоль северной границы. А в нескольких шагах от дома дымил трубой сарайчик дяди Виктора. Там он проводил некие манипуляции с медом, после которых стоимость меда возрастала, но детям употреблять его уже было нельзя.

Весь остаток дня я ждал Ру, попивая лимонад и качая ногами сидя на старом пне у ворот поместья. Но Ру не шел. Не было его и вечером, что было очень странно. К слову, я и Ру были, пожалуй, единственными детьми Ферм, которым удавалось отлынивать от работы в субботний день. Меня по обыкновению не трогали во второй половине дня, так как я еще почти ничего не понимал в пчеловодстве и мог сотворить на ферме страшные вещи. Ру же попросту убегал с поля на пару часов, жалуясь, что ему срочно нужно наточить косу, или лопату, или нож или что-нибудь еще.

На закате стало совсем жарко, я забрал остатки лимонада и побрел в каморку дяди Виктора.

Дядя Виктор был обычно молчаливым худым человеком с почти лысой макушкой и глубокими морщинами под глазами. Он подмигнул мне, перетаскивая пузатый бочонок в темный чулан.

– Какими судьбами, академик?

Этим странным словом он называл меня, сколько я себя помнил. Возможно, звал так и раньше.

– В гости.

– Тогда помогай.

За час мы заполнили кладовку, а потом я сидел на пустой бочке и смотрел, как дядя набивает трубку прошлогодним табаком.

Я бросил взгляд в угол сарайчика, где издавал булькающие звуки большой стеклянный баллон. Белый с легкой желтизной напиток тихо шипел мелкими пузырьками, ползущими вверх по внутренней стенке бутыли. Из угла тянуло чем-то сладковатым, отдаленно напоминающим мед. Я покосился на дядю, но тот словно не заметил моего шпионского поведения, только накинул старую куртку поверх бутыли и помешал угли в низкой, но очень горячей печке. Он топил ее день и ночь, и тут все время было тепло. Несколько крупных фляг булькали и пенились недалеко от печи, а остальные стояли на дальних полках вместе с закупоренными бутылями. На одной из них было написано «Пруст. Четверг», на других просто слово «заказ» и неразборчивое число. Бутыль «Пруст» была самой большой, а ее горлышко опечатывал темный сургуч. Несколько полок под самой крышей имели общую табличку «Праздник Остин».