Павел Шубин – Via della Rosa (страница 3)
К чему обращена аксиологическая универсалия? Вечность во все века мыслилась либо как достижимое благо. При этом достижимость носила аксиоматичный характер. Аксиологическая универсалия говорит о достижимости этого блага. Так возникла так называемая теологическая редукция в аксиологии.
Достижимость уравнивалась с концом света, в связи с чем иные ценности, как более мелкие и никчемные игнорировались. Еще Иоанн Златоуст был уверен в скором конце света и переходе в вожделенную вечность.
Но конец света, ожидаемый в первые века христианства не случился. Предположили, что произойдет он на дату окончания первого тысячелетия христианства, но, когда и этого не произошло интерес к вечности как общечеловеческой аксиологической проблеме резко снизился, фактически перейдя в личностное верю-не-верю. Примерно как у Достоевского: «Меня, брат, зло берет. Ведь коли Бог есть, существует, – ну, конечно, я тогда виноват и отвечу, а коли нет его вовсе-то, так ли их еще надо, твоих отцов-то? Взять бы всю эту мистику да разом по всей русской земле и упразднить, чтоб окончательно всех дураков обрезонить. А серебра-то, золота сколько бы на монетный двор поступило!»
Однако аксиологическая универсалия продолжила свой трансцендентный полет.
Человеческая жизнь ограничена во времени, но сознание определяет себя как бессмертное. Это противоречие между конечным и бесконечным придает феномену вечности статус наивысшей человеческой ценности.
Во-вторых, эта универсалия отсылает нас к двум, носящим более частный характер, феноменам. Можно сказать, что это категории, через которые аксиологическая универсалия раскрывается в более низшие рангом понятия.
Первый из них есть тот черный ницшевский дракон, у которого «тысячелетние ценности блестят на чешуе». Люди, у Ницше делятся на три категории: верблюды, львы и дети. Те, кто служит этому дракону – верблюды. Их путь тяжел, как их ноша, потому, что имя дракона «Ты-должен».
Но Ницше прав лишь отчасти, потому что есть еще один дракон, не такой черный и страшный, а более привлекательный и красивый. Его чешуя однозначно золото-порфирового цвета. Имя ему «Ты-можешь».
Это указатель пути, дорожная карта с помощью которых можно преодолевая все трудности, но с уверенностью достичь желаемого результата.
Но, начиная с нового времени, все борются с ними аки львы, однако драконы бессмертные существа. И Ницше прав: с драконом «Ты-должен» борются львы, а с драконом «Ты-можешь» борются дети, играя в игру «Я-сам-все-могу». Начиная с Нового времени наука, искусство и литература ищут свои пути в вечность в обход, проторенному евангельскому пути. У кого-то получается. Например, Альберт Эйнштейн родился в обеспеченной семье фабрикантов, получил хорошее образование и мог свободно заниматься любимой наукой, хоть и жаловался порой на то, что «был третируем моими профессорами, которые меня не любили из-за моей независимости». Но это мелочи, кого из нас не третировали учителя за независимость…
Долженствование имеет объективную природу. Первобытный человек должен был вернуться с охоты до наступления ночи, так как в темноте сам становился объектом охоты. Селянин должен вовремя посеять, вовремя убрать урожай, иначе голод будет обеспечен. Да и в наш «технотронный век» должно в положенные сроки получить образование, вовремя обзавестись семьей, сделать карьеру молодым и т.д.
Согласно Канту «долженствование имеет причину в разуме, который свободен, следовательно, и долженствование как понятие свободно, поэтому философ и называет его «возможным поступком»». (Л. Ф. Мулюкова) У Ницше должествование – это необходимость избежать неприятных последствий. Неприятные последствия – это ценностные показатели. Если, существует у конкретного субъекта «обходной маневр», иной способ действий, позволяющий избежать нарастающего негатива, то факт должествования снимается. У Ницше лев сменяет верблюда.
В современной философии должествование рассматривается в плоскости нравственной проблематики. Практическая формула «долженствование предполагает возможность» (
Должествование и возможность связаны между собой, поскольку являются подчиненными одной аксиологической универсалии, но все же не взаимозависимы. Должествование – это направление, а возможность маршрут.
В современной философии возможное рассматривается опять-таки в более узком значении. По мнению Михаила Эпштейна возможное – это «то, чего нет, но что может быть». Для аксиологии это пустой звук. Какую ценность может иметь то, чего нет? Сразу возникает сравнение с религией: если Бога нет, то к чему многовековое упорство атеистов, доказывающих и доказывающих, что «нет того, чего нет и быть не может того, чего не может быть»…
Возможное о котором мы ведем речь намного шире и глубже.
Аксиологическая универсалия раскрывается через «должно» и «можно», но не дает и намека на то, что нельзя. Вообще в мире не существует запретов. Можно плавать среди акул, можно спрыгнуть со скалы в пропасть: акулы и камень не против…
Артур Лавджой объяснял это принципом изобилия. Должно все, что возможно, а возможно безгранично.
Но, что возможно не всегда ценно. И, даже скорее, наоборот, то, что возможно не представляет ценности. Подлинную ценность имеет то, что и не должно иметь ценности. Мы начинаем ценить любовь наших родителей, когда они уходят. То же можно сказать и о великих артистах и музыкантах. Поэтому ценность чего-то – это его дефицит.
Отсюда становится понятно, чем объясняется ценность научных исследований и творческих достижений. Каждый подобный путь – это путь уникальный, построенный на отрицании прежних достижений. Ученого естествоиспытателя сегодня не устраивают научные разработки – требуется создать искусственный интеллект, который по «заданию» ученого вел такие разработки. Киношный герой зрителю неинтересен, если он не помещен в фантастическую реальность, созданную на компьютере. Даже в мужчине и женщине нет сегодня ценности, но ценность в «гендерном конструировании». Все это попытки найти иной путь в обход уже существующего.
Но это эрзац ценности. Эрзац потому, что ценностью объявляется не результат, который лишь может и быть ценностью, а путь движения к нему. Путь непредсказуемый, противоестественный и даже абсурдный. Противоестественность и абсурдность поведения – вот новые ценности нашего века.
Но насколько они новы? Разве не было в прошлом веке массовых кровопролитий ради построения смутно понимаемого коммунистического общества? Разве не создавалось оружие, которое нельзя применить ни в укоренение зла, ни в защиту добра? Никак нельзя применить…
Появление современных эрзац-ценностей, в виде отрицания существующих ценностей лишь дальнейшее развитие давно возникшего тренда на поиск путей, минующих аксиологическую универсалию. Однако в памяти останется все равно лишь тот, кто любил и страдал, стремился и был гоним, отказывался, но достиг вопреки.
Феномен маятника как имманентность социума
1
Вступление
После распада СССР в научных дискуссиях не утихает спор на тему: россияне это кто? Европейцы? Азиаты? Может, как уверяют некоторые, мы «евроазиаты» или даже, как ерничал по этому поводу сатирик Задорнов «азиоповцы»? В основе всех споров на данную тему лежит жонглирование устоявшимися социолого-политическими терминами, применяемыми в априорном формате. Власть, олигархия, тирания, плебс, демократия – все эти и многие другие термины мы произносим не задумываясь об их истинной понятийной наполненности. Например, мы говорим, что демократия – это лучшая форма организации социума, какая есть на белом свете. Думаю, что большинство современных европейски настроенных ученых с этим согласятся. Но почему? А потому, что некий деятель за океаном как-то сказал, что демократия, конечно же на самом деле плохо, но поскольку ничего другого в его стране нет, то следует считать ее идеалом… Ну или примерно так сказал…
Или, вот, что записал в своем дневнике талантливый философ Бибихин в августе 1991 года: « Олигархия партийных аристократов кончилась… Пришел плебс». [8] Но можно ли так, без уточнений и определений применять подобные понятия в анализе движения российского социума? Можно ли свободно применять выработанные в европейской и американской социологии и политологии дефиниции к описанию российского общества и протекающих в нем политических процессов и наоборот? На заре перестройки, возможно, каждый бы ответил на этот вопрос только утвердительно. Ведь мы европейцы! Мы любим пиво и футбол, европейскую одежду и турецкие пляжи – чего же еще! Но, вот, последние тенденции в движении социума коллективного Запада, которые вызывают нравственные конвульсии, даже у самих европейцев, сегодня наводят уже многих и в нашей стране на мысль о том, что, видимо, не все так однозначно, как виделось в девяностых…