Павел Шимуро – Знахарь VIII. Финал (страница 44)

Варианта 3-го не предусмотрено.

Вы уверены, что нет третьего варианта?

Я смотрел на эту строку несколько секунд. Система спрашивала меня впервые за всё время, что я в этом мире. Обычно она сообщала, а сейчас она спросила.

В прежней жизни я видел хирургов, которые соглашались на третий вариант, их было немного. Они брали пациента, у которого по протоколу не было шансов, и делали то, что протокол запрещал. Часть пациентов выживала, часть хирургов теряла лицензию. Некоторые теряли и больше.

Я коротко улыбнулся.

— Всегда есть третий вариант, просто его никто не писал, потому что он убивает хирурга.

Лис рядом поднял голову. Он услышал. Варган у корня сжал древко копья. Горт из дверей мастерской смотрел молча, с берестой в руке, готовый записать последнее, что я скажу, если это окажется последним.

Я шагнул к мох-карте. Поставил обе ладони на центральную точку спирали, правую с узором и левую, чистую. Мох под кожей потеплел, и серебряные линии карты всколыхнулись, отзываясь на контакт.

Потом мох под моими ладонями начал медленно чернеть от центра к краям, серебристо-зелёный ковёр терял цвет, становясь сначала серым, потом тёмно-серым, потом чёрным, как выжженная земля после пожара. Второй побег в мастерской, я чувствовал это через Витальное зрение на расстоянии, сложил лист-копию, как ладонь в кулак, и замер.

А далеко внизу, на седьмом ярусе, спящий исполин впервые за тысячелетия открыл один глаз.

И этот глаз смотрел вверх, сквозь пятьсот метров породы, прямо на меня.

Я не отвёл взгляда.

Глава 15

Виридис Максимус над головой пропускал первые зелёные блики кристаллов, и эти блики ложились на чернеющий мох рваными пятнами. Двор у побега просыпался в свою обычную утреннюю прохладу, но сегодня прохлада была другой. Воздух стоял плотно, как перед грозой, которой здесь не бывает, потому что кроны не пускают.

Горт в мастерской вскрикнул.

Я услышал это через стену и через серебряную сеть одновременно. Второй побег сжал лист-клинок в кулак, и кулак этот оказался на ладони Горта. Крошечные зазубрины на кромке листа вошли в кожу, и Горт не отдёрнул руку, а только выдохнул сквозь зубы и сел на пол рядом с горшком. Я видел через Витальное зрение, как побег держит его, как младенец держится за палец взрослого, и как кровь Горта медленно уходит по прожилкам листа внутрь стебля. Побег не сосал, а цеплялся.

— Держу, — произнёс Горт негромко, чтобы слышал я и не слышал никто за стеной. — Он боится, лекарь. Он боится, что вы уйдёте и не вернётесь.

Я не ответил. Времени на слова сейчас не было.

Витальное зрение провалилось вниз. Спиральный коридор развернулся в темноте сознания с той чёткостью, которой у меня не было никогда. Первый ярус — семьдесят два метра. Второй — сто сорок. Третий — двести десять. Семь дверей, семь символов, семь слов. А под седьмой дверью камера с углублением под мою правую ладонь, и под камерой тот, о ком я раньше думал в среднем роде, потому что не умел представить его лицо.

Он открыл один глаз.

Это не взгляд в человеческом смысле, скорее ощущение, что на меня смотрят сквозь пятьсот метров породы, и что смотрящий находится на том же конце линии, что и я, потому что мы — одна и та же линия. Я не отвёл глаза. В прежней жизни смотрел в глаза пациентам, которые понимали, что я их не спасу, и мне было стыдно отворачиваться. Сейчас стыдно отвернуться тем более, потому что пациент смотрел в меня изнутри.

Через этот взгляд в голову пошли слова.

Первое: «теперь мы едины», но не просто перевод, а смысл, «мы не становимся едины, мы только вспоминаем, что уже были». Второе: «ближе», и под этим словом лежало понятие, которого в человеческом языке нет — близость не как расстояние, а как совпадение формы. Третье: «разбуди», но с оттенком императива, который я раньше считал приглашением, а теперь услышал как команду, отданную собой себе через тысячелетний разрыв. Четвёртое и пятое, «помоги» и «не один», и за ними лежал опыт существа, которое долго было одно, пока училось быть одним. Шестое: «подо мной», и это не место, а перспектива, взгляд сверху вниз на то, что держишь. Седьмое: «открой», и это слово я уже знал как стимул, но теперь оно легло иначе, с грузом усталости, который не чувствовался в прошлый раз.

Семь слов семи ярусов. Полный набор спуска.

ПРЯМОЙ КАНАЛ УСТАНОВЛЕН. Источник: Глубинный Узел / 29-я частота.

Получено: 7 слов Языка Серебра (полный набор спуска).

Монополия Мудреца: АННУЛИРОВАНА.

Биометрия замка: подтверждена (правая ладонь носителя).

ВНИМАНИЕ: обнаружен встречный поток. Источник сканирует носителя.

Спящий тоже смотрит.

Строки шли медленнее, чем обычно, как будто система догоняла меня, а не вела. Я заметил это и запомнил. Раньше она писала первой и подсказывала, а сейчас она подтверждала то, что я уже знал, и это плохой признак.

Варган стоял в двух шагах. «Корневая Стойка» активировалась у него без команды. Земля сама вцепилась в его сапоги, потому что чувствовала, что если Варган упадёт, упадёт она вместе с ним. Он молчал. Тарек с копьём стоял ровно между мной и восточным просветом, откуда должен был прийти Мудрец, и мальчик дышал по пять секунд на вдох и по пять на выдох, как учил его отец. Кирена у Обугленного Корня держала топор двумя руками, и я впервые увидел, как она держит его не как инструмент, а как оружие.

Лис сидел у второго побега в мастерской. Его вторичная сеть светилась через рубаху так ярко, что Горт, когда поднял на него глаза, отвёл их обратно. Мальчик вышел на второй Круг ночью, не разбудив никого. Я узнал об этом из строки системы в три часа утра и не успел удивиться, потому что утром было чем заняться. Второй Круг за десять дней после первого — такого рекорда в архивах Виридиана, по словам Рена, не было. Лис не знал, что поставил рекорд. Он просто рос туда, куда его тянули побег, моя частота и то, что в нём самом было заложено изначально.

Я посмотрел на него через сеть. Двадцать седьмая частота шла ровно, автономно, без моей поддержки. Семь минут удержания — этого хватит, чтобы я спустился на первый ярус и успел вытянуть девочку.

Шестое Семя стояла в коридоре на первом ярусе у двери с символом пятнадцатого слова. Я видел её через мох. Она пыталась открыть дверь уже второй час. Замок отказывал, потому что совпадение было семьдесят восемь, а надо сто.

Я потянул.

Мой ключ на девяносто два процента — разница в четырнадцать пунктов достаточна, чтобы мой сигнал прошёл через её сигнал, как старший камертон заставляет младший звучать в унисон. Я не командовал, а приглашал.

Девочка подняла голову. Посмотрела сквозь камень в сторону поверхности. Замок её отпустил, потому что она убрала ладонь. Она стояла секунду, может, две, и я видел через сеть, как её пульс замедляется до семидесяти шести. Она услышала меня.

Потом она пошла наверх по коридору.

Мудрец в километре к северу вздрогнул.

Я почувствовал это через сплетение корней Виридис Максимус, которое сейчас было продолжением моей нервной системы. Чёрное пятно мха под моими ладонями на секунду докатилось до его сапог и вернулось обратно. Я знал, что он знает. Этого было достаточно.

Рен подошёл к воротам. У ворот горел маленький костёр, который всегда держала ночная смена, чтобы не возиться с огнивом утром.

Рен постоял над костром полминуты, потом произнёс вслух:

— Я служил циферблату, который оказался не мой. Посмотрим, чей циферблат громче.

Он бросил записку в огонь. Береста вспыхнула быстро, и серый дымок поднялся над воротами ровно на секунду, прежде чем кроны растащили его на нитки. Рен развернулся и пошёл ко мне, и его шаг был шагом человека, у которого за спиной нет больше той карты, по которой он ходил двадцать лет.

Я не сказал ему «спасибо» — слово здесь было бы мелким.

Мох под моими руками начал стягиваться к центру, сначала еле заметно, потом сильнее. Ткань серебряного ковра сдвигалась так, как сдвигается скатерть, когда её тянут за край снизу. Это тянул не я — я тянул девочку наверх, а меня тянули вниз. Спящий тоже работал с резонансом, и его камертон был старше моего на тысячу лет.

Я выдохнул и поднялся с колен.

Над воротами простучал колокол — Аскер созывал деревню к Обугленному Корню, ведь мудрец шёл.

…

Час спустя воздух у западных ворот стоял плотный и влажный, и эта плотность была не погодной, а резонансной.

Мудрец обошёл деревню и пришёл с востока. Девять наблюдателей пятого Круга стояли в ста шагах за частоколом полукругом. Оружие у них висело на поясах, щупы не были активированы.

Он шёл по тропе между хижинами один. Мох под его ногами светился мягко, не мне в ответ, а ему. Я видел это и отделил одно от другого: лес уважал правителя не потому, что боялся, а потому, что узнавал родственника.

Деревня высыпала к центру.

Жители видели Мудреца впервые в жизни. Я краем зрения отметил реакции, как отмечал бы реакции пациентов в приёмном покое на известие, которое им не хотелось слышать. Хорус осел на колени у своего порога. Вейла стояла, но костяшки её пальцев на древке весов побелели так, что я через Витальное зрение видел спазм мелких сосудов у основания ногтей. Динка держалась за подол матери обеими руками и не плакала. Дети в её возрасте не плачут, когда страшно слишком сильно — они просто молчат, пока не разрешит взрослый.