Павел Шимуро – Знахарь VIII. Финал (страница 19)
Золотые строки замелькали с такой частотой, что я не успевал их читать.
Прогресс ко 2-й стадии 3-го Круга: 38 % → 44 %… 49 %… 52%
Пропускная способность каналов: +31 %… +38 %… +44%
Рубцовый Узел: 18 ответвлений → нестабильность… формирование 19-го…
Девятнадцатое ответвление. Я почувствовал его за секунду до того, как система зафиксировала: тонкий серебряный отросток, который пророс из задней стенки Рубцового Узла и устремился вниз — не к сердечным артериям, не к лёгочным сосудам, как предыдущие восемнадцать, а к позвоночному столбу.
Боль пришла без предупреждения. Не тупая давящая боль перегруженных каналов, а острая, прицельная, словно раскалённый гвоздь вбивали между позвонками. Я стиснул зубы так, что заскрипела эмаль, и вцепился пальцами в мох. Серебряная сеть на руках вспыхнула белым, и на мгновение мне показалось, что позвоночник раскалывается надвое.
Прогресс: 56 %… 61 %… 64%
Серебряный Барьер: 4 % → 9 %… 12 %… 15%
Рубцовый Узел: 19-е ответвление закрепилось в позвоночном столбе (C7-T1)
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: критическая нагрузка на каналы
Рекомендация: прекратить через 4 минуты
Вероятность Кровяного Взрыва при продолжении: 8 % → нарастает
Я считал секунды, потому что внутренние часы были единственным, что ещё работало без сбоев. Побег пульсировал быстрее обычного: сорок секунд вместо сорока четырёх, потом тридцать восемь, потом тридцать пять. Он реагировал на мою нагрузку, пытаясь компенсировать, и его серебристые листья задрожали, вытянувшись вверх, как антенны, ловящие невидимый сигнал.
Шестьдесят пять процентов. Шестьдесят шесть.
На сто семьдесят восьмой секунде я оборвал Поглощение резко, без плавного снижения, потому что плавность требует контроля, а контроль уже трещал по швам. Поток субстанции захлебнулся и остановился, побег дёрнулся, словно его ударили, и мох вокруг моих коленей потемнел на полтона.
Прогресс: 67%
Сеанс прерван (3 мин 02 сек из рекомендованных 4 мин)
Серебряный Барьер: 18%
Каналы: расширены на 47 %, микроповреждения стенок в пределах допустимости
Рубцовый Узел: 19 ответвлений, включая позвоночное (стабильно)
Рекомендация: повторный сеанс не ранее чем через 6 часов. Каналы требуют адаптации.
Примечание: до прорыва на 3-й Круг — один сеанс.
Разжал пальцы, и из мха посыпались мелкие изумрудные крошки, которые я содрал во время приступа. Позвоночник горел тупой ноющей болью от шеи до лопаток, и каждый вдох давался с усилием, словно рёбра стали на размер меньше. Но я дышал. И каналы не лопнули. И сердце билось ровно, хотя Рубцовый Узел пульсировал с такой интенсивностью, что, казалось, у меня два сердцебиения, и одно из них серебряное.
Шестьдесят семь процентов. С тридцати восьми до шестидесяти семи за три минуты. В обычных условиях такой прогресс занял бы неделю медитации, а может и больше. Штурм сработал, и система подтверждает, что до третьего Круга остаётся один рывок. Через шесть часов.
Проблема в том, что за эти три минуты я наделал шума.
Витальное зрение включилось с задержкой, словно и оно восстанавливалось после перегрузки. Картина открылась постепенно: сначала ближний круг деревни, потом средний, потом дальний, и, наконец, юго-восточное направление, куда я смотрел с нарастающим холодком в груди.
Побег за двадцать минут медитации вытянул листья на сантиметр. Каждый из шести серебристых листков удлинился, и их кончики приобрели чуть более яркий оттенок, чем основание. Мох вокруг основания располз ещё на ладонь и загустел до такой плотности, что сквозь него не просвечивала земля.
Но главное было не здесь.
Фон побега: 1120%
Стена-аномалия на юго-востоке сдвинулась. Витальное зрение на пределе дальности фиксировало холодный прямоугольник на расстоянии полутора километров. Вчера вечером было один и семь десятых. За шесть часов, прошедших с моей медитации и до текущего момента, стена прибавила двести метров. Вместо прежних ста пятидесяти за десять часов, она прошла двести за шесть.
Корреляция очевидна настолько, что притворяться слепым бессмысленно. Каждый раз, когда фон побега поднимается, стена ускоряется. Я форсировал культивацию, побег откликнулся усиленной подачей субстанции, фон скакнул со стов сорока до тысячи ста двадцати, и аномалия среагировала так, будто кто-то включил маяк в непроглядной тьме.
Я пытаюсь стать сильнее, чтобы противостоять стене, а стена ускоряется, потому что я становлюсь сильнее — замкнутый круг, в котором нет правильного решения, есть только выбор между двумя неправильными. Остановить культивацию и встретить аномалию слабым или продолжить и привести её раньше.
Я выбрал. Через шесть часов я попробую пробить третий Круг.
…
К полудню Лис занял место у побега.
Я наблюдал из мастерской, куда ушёл, чтобы дать каналам отдых и зафиксировать протокол «Штурма Русла» на бересте. Записывать приходилось медленно — пальцы правой руки подрагивали от остаточного перенапряжения, и буквы выходили кривыми.
Лис сидел неподвижно, босые ноги утопали в мхе, глаза закрыты, дыхание замедлено до четырёх вдохов в минуту. Через Витальное зрение я отслеживал его вторичную сеть, и картина менялась прямо на глазах: серебристые нити на предплечьях поднялись до плечевых суставов и начали ветвиться, формируя тончайшую паутину поверх дельтовидных мышц. Скорость распространения вдвое выше, чем у моей серебряной сети, и это при том, что Лис на первом Круге, а я на втором.
Его частота плавала. Я уловил это через Камертон Варки, который работал в фоновом режиме: двадцать седьмой диапазон, к которому вчера добавился неклассифицированный обертон, мерцал и перескакивал на что-то ещё. Как радиоприёмник, который то ловит станцию, то теряет её и хватает обрывки другого сигнала.
Лис открыл глаза.
Зрачки нормальные: тёмные, обычные, детские. Никакого чужого присутствия, никаких расширенных зениц и незнакомых голосов. Мальчик повернул голову в мою сторону и сказал негромко, своим обычным голосом, в котором не было ни страха, ни удивления, только спокойная констатация:
— Лекарь, я слышу стену.
Я отложил бересту и вышел из мастерской. Горт замолчал на полуслове, забыв про тётушку Мар.
— Не побег? — уточнил я, подходя.
— Не побег. Побег вот здесь, — Лис положил правую ладонь на стебель, — он тёплый и быстрый. А стена… — мальчик чуть наморщил нос, подбирая слова, — стена другая — она медленная, тяжёлая. Как будто кто-то очень большой поворачивается во сне.
— Что ты слышишь? Звук? Образы?
— Не звук — направление. Как будто я знаю, куда оно идёт, даже не глядя. Там кто-то очень старый, очень терпеливый. Он не злой, лекарь. Он просто идёт домой.
Лис посмотрел на меня, и в его тёмных глазах я не увидел ни капли страха. Мальчику десять лет, его тело мутирует со скоростью, которая пугает даже меня, он слышит нечто, чего не улавливает ни один прибор в арсенале пятого Круга, и при этом выглядит так, будто описывает погоду.
— Домой, — повторил я. — Куда?
Лис убрал ладонь со стебля и молча указал вниз, на землю под побегом, на мох, на корни, на то, что лежит под ними на глубине, до которой ни один из нас не добирался.
Я не успел ответить, потому что за моей спиной раздались быстрые шаги — Рен шёл от дома, застёгиваясь на ходу, и его костяной щуп уже светился багряными искрами. Он услышал. Либо подслушивал с самого начала, либо его инструмент уловил скачок частоты, который произвёл Лис, когда переключился с побега на стену.
— Повтори, — Рен остановился в четырёх шагах от мальчика и опустился на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Щуп он держал в левой руке, а правой уже доставал из внутреннего кармана свёрнутый кусок бересты и угольный карандаш. — Каждое слово. Точно так, как ты это ощутил.
Лис посмотрел на Рена без робости. Инспектор пятого Круга не производил на мальчика того впечатления, которого заслуживал его ранг. Для Лиса он был просто ещё одним взрослым, который задаёт вопросы
— Там кто-то идёт. Очень старый, очень терпеливый. Просто идёт домой. Туда, — Лис снова указал вниз. — Под побег, под землю. Очень глубоко.
Рен записывал, и я видел, как кончик угольного карандаша дрожит, оставляя неровные штрихи на коре. Его рука тряслась, и это была не слабость. Рен не из тех, у кого дрожат руки от испуга. Он дрожал так, как дрожит исследователь, который двадцать лет искал ответ на вопрос и вдруг слышит его от десятилетнего мальчика, сидящего босиком в мхе.
— Домой, — повторил Рен. — Куда? В глубину? К Жиле?
— Не к Жиле, — Лис мотнул головой. — Глубже. Жила высоко, а это ниже. Намного ниже.
— Откуда ты знаешь, что он не злой?
Лис помолчал.
— Потому что он не давит, — произнёс мальчик наконец. — Когда побег злится, он давит. Мне приходится его успокаивать. А стена не давит — она просто есть.
Рен перестал писать. Карандаш завис над берестой, и инспектор несколько секунд молча смотрел на Лиса, потом на побег, потом на юго-восток, куда нельзя заглянуть обычным зрением, но куда всё равно тянулся взгляд.
Я переключил Витальное зрение на максимальную дальность и сосредоточился на зоне контакта между Лисом и аномалией. И увидел нечто, чего не видел раньше.
Тонкая серебристая нить протянулась от вторичной сети Лиса на юго-восток. Не через побег, не через серебряную сеть Реликтов, а напрямую — от плечевого сустава мальчика через полтора километра леса к холодной стене аномалии. Нить была почти невидимой, на грани восприятия, и если бы не знал, куда смотреть, я бы её пропустил.