Павел Шимуро – Знахарь 4 (страница 42)

— Мёртвых сжигать немедленно, — повторил я, убеждаясь, что все услышали. — Не через пять минут, не через три — в ту секунду, когда дыхание остановилось. Минута промедления и мы получаем обращённого внутри стен. И ещё один каскадный импульс.

Аскер посмотрел на меня и кивнул, а я развернулся и пошёл обратно к мастерской. Два часа до готовности концентрата.

…

Восьмой час. Горшок на камнях остыл до комнатной температуры. Я снял крышку и посмотрел внутрь.

На дне, в тонком слое воды, лежала жидкость — тёмная, густая, с серебристым отливом, который играл на свету, как ртутная плёнка. Её было мало, но «Эхо структуры» показывало мне концентрацию активных частиц, и эта концентрация была выше всего, что я создавал раньше.

Взял костяную трубку. Опустил кончик в жидкость, набрал, закрыл верхнее отверстие пальцем, поднял. Одна капля повисла на кончике.

Вторая. Третья. Четвёртая. Пятая.

Пять капель. Примерно четверть миллилитра, если перевести в единицы, которые имели смысл в моей прошлой жизни. Достаточно, чтобы деактивировать один коммутатор, если верить тому, что я видел прошлой ночью. Наро обходился тремя, но его экстракт был слабее.

Я запечатал кончик трубки каплей смолы, дождался, пока она застынет, и поместил трубку в нагрудный карман рубахи. Она легла вертикально, прижатая к грудине, и я почувствовал её через ткань.

Золотистые буквы вспыхнули:

[АЛХИМИЯ: ПРОДУКТ СОЗДАН]

Серебряный Концентрат (Высокой Чистоты)

Метод: Резонансная Варка + угольная

фильтрация + контактное концентрирование.

Объём: 5 капель.

Достаточно для деактивации одного

узла-ретранслятора класса «Замковый камень».

Прогресс Алхимии: Ранг E+ → Ранг D-

(Резонансная Варка разблокирована).

Вышел из мастерской.

Загон с красными. Лайна по-прежнему сидела у перегородки, но теперь рядом с ней была Кирена и это соседство говорило яснее слов: кто-то должен стоять рядом с умирающими, держа наготове то, что мгновенно отделит мертвеца от обращённого.

Ещё один из красных умер — старик, имени которого я не знал. Бран сжёг тело. Каскадный импульс ушёл, и обращённые сделали ещё один шаг. Двадцать шагов до стены.

Я прошёл мимо загона, мимо костра, мимо южной стены, где двое зелёных обновляли бальзам размашистыми движениями, нанося смесь на брёвна широкими кистями из мха, и свернул к маленькому дому у северной стены, где лежала девочка-ретранслятор.

Комната была тесной и пахла сыростью. Девочка лежала на циновке, укрытая тонким одеялом, и в закатном свете, проникавшем сквозь промасленную ткань окна, её лицо казалось восковым.

Она молчала сутки. Последние слова, которые я слышал от неё, были «Корень. Глубоко. Просыпается», произнесённые тем голосом, который не принадлежал четырнадцатилетней девочке.

Теперь её губы шевелились.

Я наклонился. Прижал ухо к её лицу так близко, что чувствовал слабое тепло её дыхания на виске. И услышал.

Не координаты деревни. Она говорила координаты не деревни.

Она говорила мои.

— Лекарь, — прошептала она, и в её шёпоте была та самая вибрация, которую я ощущал при контакте с мицелием — низкий обертон, на грани слышимости. — Юг. Серебро. Знает.

Три слова. Я выпрямился и стоял над ней, и в моей груди костяная трубка с пятью каплями концентрата пульсировала серебристым теплом, и я понимал.

Сеть не была разумной. У неё не было сознания, как не было сознания у иммунной системы организма. Но иммунная система не нуждается в сознании, чтобы распознать чужеродный агент и выработать антитела. Сеть зафиксировала источник серебряного воздействия в тот момент, когда я прикоснулся к коммутатору прошлой ночью. Присвоила ему маркер. Запомнила мою «кровяную тональность», ту уникальную частоту витального резонанса, которая была такой же индивидуальной, как отпечаток пальца. И теперь каждый обращённый в радиусе километров нёс в своём мицелии информацию обо мне.

Бальзам на коже экранировал тело — мою витальную тональность, мой пульс, мою температуру. Но он не экранировал серебро. Пять капель концентрата в костяной трубке фонили сквозь любую маскировку.

Я прижал ладонь к груди, где лежала трубка, и почувствовал через пальцы то, что витальное зрение подтвердило мгновенно: серебристая пульсация, выходящая за пределы моего тела. Слабая, рассеянная, но достаточная, чтобы мицелий в грунте под моими ногами знал, где я стою.

Путь к коммутатору больше не был тайной вылазкой двоих невидимок.

Это поход через армию, которая будет меня искать.

Я стоял над девочкой, и пять капель жгли грудь сквозь ткань, сквозь кость, сквозь рубец, который научился быть фильтром, но не научился быть щитом.

Снаружи, за стеной, семьдесят обращённых одновременно повернули головы.

На юг — туда, где стоял я.

Глава 14

Я запер дверь мастерской и прислонился к ней спиной.

Рубец пульсировал в груди мягким теплом, и в этом тепле была ирония, достойная моей прежней жизни: перезапущенное сердце работало лучше, чем когда-либо, а его владелец стоял в двух шагах от катастрофы.

Костяная трубка лежала в нагрудном кармане рубахи. Я достал её и положил на стол рядом с горшком, в котором ещё оставались следы серебристого осадка от варки. Потом отступил на шаг и активировал витальное зрение.

То, что я увидел, заставило меня стиснуть зубы.

Трубка фонила. По-другому описать это невозможно. Серебристые волны расходились от неё концентрическими кругами — тонкие, почти призрачные, но абсолютно различимые для моей сенсорики. Каждый импульс совпадал с глубинным пульсом. Один удар в минуту. Серебро резонировало с ним, как камертон, и этот резонанс уходил вниз, через стол, через доски пола, в грунт.

Я опустился на колени и прижал ладонь к половицам. «Эхо структуры» развернулось, и я увидел то, чего не замечал раньше: мицелий под фундаментом мастерской — не тот плотный, агрессивный мицелий обращённых, а его далёкое эхо — тонкие нити, пронизывающие грунт на глубине полуметра, часть гексагональной подземной сети, которую мы обнаружили во время экспедиции за красножильником. Нити были слабыми, почти мёртвыми на этом расстоянии от ближайшего узла, но они проводили сигнал. Каждый серебристый импульс от трубки достигал их, отражался, усиливался за счёт собственной вибрации мицелия и уходил дальше по сети — к узлам, к обращённым, ко всей проклятой армии, стоявшей у наших стен.

Камертон и дека. Трубка издаёт звук, а мицелий его усиливает и транслирует. В прежней жизни я видел что-то похожее в радиологии: контрастное вещество, введённое в кровоток, само по себе безвредно, но под рентгеном оно светится, как новогодняя гирлянда, и указывает на источник.

Пять капель серебряного концентрата были моим контрастным веществом. А мицелий был рентгеном, который ни на секунду не переставал работать.

Я поднялся и начал ходить по мастерской, перебирая варианты. В рентген-кабинете проблема решалась просто: свинцовый фартук, свинцовые перчатки, свинцовые стены. Свинец поглощает излучение. Здесь свинца не было, как не было вольфрама, бетона или любого другого экранирующего материала из мира, который я покинул.

Но принцип оставался тем же. Мне нужен материал, непрозрачный для витального резонанса.

Я остановился перед полкой с остатками расходников. Глиняные черепки. Угольный порошок. Смола обычная, из хвойных. Из жира были остатки свиного, пахнущие прогорклым. Бальзам на основе красножильника, которого оставалось на донышке, с полпальца толщиной, красно-бурая масса, густая и тягучая.

Взял горшок с бальзамом и поставил рядом с трубкой. Активировал витальное зрение. Бальзам в витальном спектре выглядел глухой стеной, тёмным пятном без внутренней структуры, экранировавшим всё, что находилось за ним. Но трубку он не спрячет: я знал это ещё до эксперимента. Бальзам разрабатывался для живого тела, для экранирования биологического витального сигнала. Серебро было неживым, ибо его частота лежала в другом диапазоне. Как если бы я пытался закрыться от рентгена одеялом: тепло удержит, а излучение пройдёт насквозь.

Значит, нужен не бальзам — нужна смола.

Я вспомнил момент из экспедиции за красножильником — тот, который тогда проскользнул мимо внимания, потому что у меня были дела важнее. Когда Тарек обрубал ветки и янтарный сок стекал по его ножу на бревно, бревно в витальном зрении не просто тускнело, а исчезало. Не экранировалось, как под бальзамом, а пропадало целиком, словно кто-то вырезал этот участок из карты мира. Я списал это на помехи от усталости. Теперь же, стоя над трубкой с пятью каплями концентрата, понял, что это было не помехой, а свойством.

Смола красножильника была витально-непрозрачной абсолютно, полностью, как свинец для рентгена.

На полке стояла склянка с остатками чистой смолы — не бальзама, а именно смолы, которую мы выжали из стеблей перед тем, как смешать с жиром и серебряным экстрактом. Янтарно-красная, густая, пахнущая одновременно хвоей и перезрелыми ягодами. Её было немного — где-то граммов пятьдесят, может, шестьдесят, на донышке.

Я разжёг угли в очаге и поставил на камни плоский черепок. Выложил на него комок смолы. Подождал, пока она начнёт плавиться — потянулась нитями, стала текучей. Запах усилился — тяжёлый, сладковатый, забивающий ноздри.

Потом взял трубку и начал покрывать.

Первый слой лёг неровно. Смола стекала с гладкой кости, собиралась каплями на кончике и не хотела держаться. Я дал ей подсохнуть секунд тридцать, покрутил трубку в пальцах. Второй слой лёг лучше, ему было за что зацепиться. Третий слой выровнял поверхность, превратив трубку в оплывшую, бугристую палочку, похожую на сургучную свечу.