Павел Шимуро – Знахарь 2 (страница 19)

— Ну. А она всей деревне растрепала, что новый лекарь лучше Наро. Только тихо, чтобы тётка Элис не услыхала — она ж обиженная ходит, нос кверху. Мамка говорит, Элис завидует, потому что сама лечить не умела, а хотела.

Я промолчал.

— А Корявый дед всё кашляет, — продолжал Горт. — Вчера ночью так хрипел, что Рытый через стенку стучал, мол, угомонись, людям спать надо. А Корявый в ответ ещё пуще разошёлся. Говорит, я, мол, не нарочно — рёбра трещат.

— Завтра ему отвар отнесу. Сегодня сварю.

Горт глянул через плечо.

— А поможет?

— Замедлит. Не вылечит, но дышать будет легче.

Мальчишка помолчал. Потом тише:

— Наро тоже так говорил. «Замедлю, мол, а там поглядим». Батька говорит, Наро половину деревни на этом «поглядим» вытянул.

Мы вышли к частоколу. Восточная калитка, узкий проём, кустарник. Горт юркнул первым, придержал ветку. Я протиснулся, добавив к утренней царапине вторую.

Дома разложил добычу.

Сорок шесть листьев Горького Листа — тёмно-зелёные, влажные, горький запах заполнил комнату и не уходил. Горечь лезла в ноздри, оседала на языке, пропитывала воздух, как дым.

Первая партия — двадцать листьев в один слой на тряпке, у окна, на сквозняке. Сушка — два дня до ломкости. Запас на месяц для Корявого.

Вторую партию на варку. Рецепт с двенадцатой пластины Наро простой, как все его базовые решения: Горький Лист плюс Кровяной Мох, кипячение двадцать минут, процедить. Я поставил горшок на угли, бросил четыре листа и ложку Мха. Вода потемнела, запах загустел, горечь с земляным привкусом, как чёрный чай, заваренный тройной дозой.

Двадцать минут. Процедил через тряпку. Тёмная жидкость, почти чёрная, с маслянистым блеском на поверхности.

Систему не вызывал — не хотел цифр. Макнул палец, лизнул. Горечь обожгла и ушла, оставив терпкое послевкусие и лёгкое онемение нёба. Рабочий отвар. Не шедевр, но инструмент.

Перелил в склянку. Заткнул, убрал. Завтра Корявому.

Проверил Синюху — корни на тряпке побелели, подсохли по краям, центр ещё мягкий. День, максимум полтора до кондиции. Послезавтра первая варка антидота-суррогата. Алли он уже не нужен, но лучше иметь запас.

Вбил колышки вдоль грядки. Шесть штук через равные промежутки, заострёнными концами в грунт. Доску положил сверху, с зазором в палец от земли, как учила Кирена. Получился бортик: ровный, аккуратный, держащий перегной от размывания. Мелочь. Но грядка, которая выглядела как грядка, а не как грязная полоса у стены — это уже другое. Это намерение.

Полил Мох. Два кувшина, медленно, тонкой струёй. Бурые подушки лежали неподвижно, как три дня назад — ни роста, ни гибели. Стазис. Корни решали.

Вечер навалился быстро. Кристаллы перешли в синий, тени вытянулись, дом погрузился в полумрак. Я зажёг четвёртый последний огарок свечи и придвинул стопку пластин.

Семнадцатая, восемнадцатая — прошёлся бегло. Рецепты и списки, знакомая структура. Девятнадцатая — слегка повреждённая, угол отколот, текст обрывается.

Двадцатая.

Почерк тот же — угловатый, мелкий, но наклон другой. Буквы крупнее, неровнее, как будто рука была тяжелее обычного. Усталость или возраст. Или то и другое.

Не рецепт, не список — личная запись.

Система переводила кусками — личный стиль отличался от рецептурного — лакуны шире, контекст плывёт. Но слова проступали один за другим, как следы на мокром камне:

«…Элис спорила опять. Зачем сушить, ежели можно свежим варить? Объяснял три раза. Сушка убивает [неразборчиво], свежее нет. Не слушает. Сорок лет объясняю. Сорок лет кому-то надо объяснять заново, будто вчера родился…»

Пауза. Другим тоном, будто между строками прошла ночь:

«…Кирена принесла рейку. Добрая работа, ровная. Из обрезка сделала мне [неразборчиво], для чего — не разумею, но ладная штука. Она одна, кто не просит, а приносит. Остальные всегда просят. Колено ноет, живот крутит, дитя не спит. Я не жалюсь, это моя забота. Но иногда хотелось бы, чтоб кто спросил, как моё колено…»

Я отложил пластину. Сидел и смотрел на неё, пока фитиль свечи не качнулся от сквозняка.

Сорок лет. Один человек на шестьдесят три души, потом на сорок семь. Без выходных, без подмены, без ассистента, которому можно бросить «закончи шов». Наро варил отвары, лечил переломы, принимал роды, хоронил тех, кого не вытянул. И между делом вёл хозяйство, следил за ямами, выращивал Солнечник, ходил два часа на Северный склон, обучал Элис, которая не слушала, и писал свои мысли на глину, потому что больше писать их было некому.

И умер за три дня, один. Без врача, который бы лечил врача.

В девяносто третьем, в Первой городской, когда зарплату не платили четыре месяца и операционную топили буржуйкой, я стоял у окна ординаторской с пластиковым стаканчиком кофе, который по вкусу напоминал жжёную подошву, и думал то же самое. Кто лечит хирурга? Кто вправляет плечо, которое вылетает после двенадцатичасовой операции? Ответ: никто. Ты вправляешь сам, материшься в пустую ординаторскую и идёшь к следующему пациенту.

Наро делал то же самое. Без мата, без ординаторской, с глиняной табличкой вместо кофе.

«…Но иногда хотелось бы, чтоб кто спросил, как моё колено…»

Я перевернул пластину. На обратной стороне ещё несколько строчек — мельче, торопливее. Система грызла их медленно, буква за буквой:

«…Тысячелистник пророс. Третий [неразборчиво], думал — не выживет. Бурое питание каждые [число] дней, не забывать. Лунный свет нужен, без него листья [неразборчиво]. Капризный, как ребёнок. Но ежели расцветёт…»

Обрыв. Край пластины сколот, остальной текст потерян.

Ежели расцветёт — что? Что обещал Тысячелистник? Наро не дописал. Или дописал на другой пластине, которую я ещё не нашёл. Или умер раньше, чем цветок расцвёл.

Двадцать первая по двадцать шестую — снова рецепты. Подробные, многокомпонентные, со сложными дозировками. Мази, настои, компрессы — арсенал сельского лекаря, накопленный за десятилетия проб и ошибок. Сканировал их быстро, не вчитываясь: Система сохраняла текст, я мог вернуться позже.

Двадцать седьмая — опись огорода. «…Синюха у камней — не трогать. Мох у стены обрезать осенью. Солнечник за пнём поливать каждый день…» Бытовая инструкция для того, кто придёт после. Наро знал, что кто-то придёт, или надеялся.

Свеча догорала. Фитиль плавал в лужице воска, огонёк мигал.

Я вышел в сад. Синий полумрак, холодный, ночной. Кристаллы в коре горели ровно, тусклым светом, который не грел. Мох на грядке чернел тёмной полосой у стены. Колышки торчали ровными зубцами. Доска белела свежим спилом.

Одиннадцатая доза Мха. Пил, стоя у порога, глядя на грядку.

Я закрыл глаза и прислушался — не к телу, а к тому, чего не было — к расширению, которого не случилось. К теплу, которое не поднялось выше предплечий.

Послеоперационные палаты. День третий: пациент сидит. Четвёртый: лежит пластом. Пятый: встаёт. Плато — не стагнация. Перестройка. Каналы, которые приоткрылись, укрепляются. Стенки адаптируются к потоку субстанции, который через них идёт. Без укрепления любой рывок разорвёт хрупкие ткани, и вместо прогресса получишь откат.

Тело не простаивает — оно строит фундамент.

Ну или я так себя утешаю.

Второй настой Укрепления — нужны ингредиенты из Подлеска, куда не пойти без Варгана. Варган ранен, дееспособен, но Южная тропа закрыта. Поляна Наро — единственный источник Сердцецвета в глубине леса, часы ходьбы, опасность неизвестна.

Культивация — прогресс меньше процента. Плато, которое может длиться день, а может неделю.

Все двери закрыты. Ни на одной нет ручки — только щели, в которые можно просунуть пальцы и тянуть.

Глава 8

Корни высохли.

Я понял это ещё вчера вечером, когда тронул крайний диск и он хрустнул под пальцем, как старый сухарь. Утром проверил остальные: белёсые, ломкие, с матовой поверхностью. Влага ушла полностью. Три дня, как и обещала Система.

Двенадцатая доза Мха — всё как обычно. Тело работало по расписанию, как станок, которому задали программу.

Вынес плоский камень из дома и положил у крыльца, на утоптанную землю. Рядом второй, поменьше, подобранный вчера у ограды. Гладкие, тяжёлые, с ладонь каждый. Импровизированная ступка. На Земле любой фармацевт рассмеялся бы, но на Земле у любого фармацевта были фарфоровые пестики и лабораторные мельницы.

Ссыпал корни на нижний камень, взял верхний обеими руками. Круговое движение с нажимом, как будто растираешь специи. Корень раскрошился с первого оборота, сухая мякоть рассыпалась на осколки.

Запах ударил сразу — кислый, вяжущий, с горчинкой, которая лезла в ноздри и оседала на нёбе. Глаза заслезились. Я моргнул, утёр щёку предплечьем и продолжил.

Круговое движение. Нажим. Поворот. Снова нажим.

Работа мелкая, кистевая, но на третьей минуте непрерывного давления мышцы предплечий загудели. Знакомая нагрузка, тот же диапазон, что при переноске корзин: кровоток ускорялся, субстанция из утренней дозы проталкивалась в каналы давлением пульса. Покалывание усилилось, стало плотнее, горячее. Пальцы гудели, запястья пульсировали.

И тогда грудину сдавило.

Не больно — тяжело, как если бы кто-то положил мешок с песком на рёбра. Края зрительного поля потемнели на две секунды, мир качнулся влево, и я машинально опёрся ладонями на камень, замирая.

Дыхание через нос. Медленный выдох через рот. Раз. Два. Три.