Мать топит печь, и семеро ребят
С кроватки, с печки свесили головки,
Глотая слюнки смотрят на окошки,
Они страдают, но молчат.
А по деревне ходит почтальон.
То там, то тут прорезав тишь земную
Раздастся крик, и кто-то упадёт
Без чувств, прокляв судьбу лихую.
И мать стояла у окна.
Вдруг непонятно зашаталась,
В глазах от боли пелена.
В тот день отца у нас не стало.
На исходе воскресного дня,
Под весёлые звуки гитары
Мне хотелось вскочить на коня
И умчаться скорее с бульвара.
И умчаться в леса в глухомань,
Где в тиши я найду утешенье,
Ты попробуй, попробуй достань,
Прояви хоть чуть-чуть свое рвение.
Ты сегодня со мной холодна,
Не пробить твою стенку молчания.
Ни к чему нам сегодня свидание.
Боже мой, на исходе весна.
Звёзды на небе ярко зажглись,
Утихает веселье хмельное.
Я зову, я кричу, возвратись
Моё юное счастье шальное.
В семнадцать лет я прибыл на Урал,
В кармане удостоверение тракториста,
И принял нас молчанием вокзал,
От инея зеркально – серебристый.
Потом машина, тяжело урча,
Неслась куда-то в степи Оренбуржья,
Но юность не давала стрекача,
И от бессонницы синели полукружья.
Но кто дал юности характер огневой?
Тот знал, что можно было положиться
На нас. Сказали мы, тогда: «Не вой!».
Такой расклад нам мог тогда присниться.
Но вот апрель запел и закричал.
Я вывел трактор, чтобы порезвиться.
И понял я тогда, что это мой причал,
Пора бы мне по жизни протрезвиться..
Клочок бумаги серой
Она с раскрытыми глазами
Лежит четвёртый день подряд.
Семь малышей осиротевших
На мать болезненно глядят.
Всего клочок бумаги серой,
Но сколько горя, злобный рок
Принёс, и сердце омертвело
От трёх сочащих кровью строк:
«Ваш муж погиб в бою героем,
И похоронен там-то там…»
И огласилась нашим воем
Изба от боли: «Тра-ра-рам».
И понял я в четыре года,
Что за бумажку принесли.
Ох, горе нам, пришла невзгода,
И боль нам видно не стрясти.
Увядает лист резной у тополя,
Что стоит, нагнувшись под окном,
Бабка шепчет ртом беззубым: «Скоро ли
Бог возьмёт меня в свой отчий дом?».
