Павел Селуков – Пограничник (страница 8)

На кладбище мы уезжали в восемь утра с пятака возле круглосуточного магазина «Агат». Когда я объявил родителям о летней подработке, отец обрадовался – наконец-то еще кто-то в этой семье будет работать, а мама попыталась отговорить, но, встретив отпор, сразу сдалась. Она потеряла меня в пятом классе. В лагерных понятиях мать существо священное, но бесполезное и ничего не решающее. К ней, конечно, бегут из лагеря, когда она при смерти, как в песне Кучина «Человек в телогрейке», однако никаких дел с ней не обсуждают и мнения не спрашивают. Для меня мать стала прислугой, над которой я повесил вопрос: «Почему ты не работаешь?» Сестре семь, мне четырнадцать, а ты сидишь дома. Вслух я этого не озвучивал, и оттого, что не озвучивал, этот вопрос как бы забродил во мне, отравив ум, так что я даже стал подспудно винить мать в пьянстве отца и в том, что у нас всё так. А у нас всё было именно так: рваные обои, драный линолеум, а еще мать завела тойтерьера Банди, по ее плану песик должен был смягчить черствого и злого отца. Понимаете, в чем дело? Вместо того, чтобы пойти на работу и разгрузить папу, она завела собаку. А знаете, почему она это сделала? Потому что ей нужен добрый и ласковый муж. Ей. Нужен. По ее логике, папа был злым из-за отсутствия чертова пса. Зимой Банди отказался гулять, у него мерзли тощие лапы. Постепенно, как у нас водится, на прогулки все забили, и он стал ссать прямо на линолеум. Я пытался его выводить, но мне было противно, это не моя собака, со мной даже не посоветовались, заводить ее или нет, почему я должен с ним гулять?! По ночам я часто влипал ногой в мочу, идя в туалет или попить. Ощущение внезапно мокрой ноги доводило меня до бешенства, и скоро я стал смотреть на Банди с анатомическим интересом. Может, сломать ему шею и сказать всем, что он неудачно спрыгнул с дивана? Мыслей этих я тут же стыдился и бросался обнимать и целовать Банди. Ни отец, ни мать, ни сестра не вызывали во мне таких богатых чувств, как этот пес. Какой-то достоевский пес.

На пятак я пришел заранее с рабочей одеждой в пакете и баночками еды. К пятаку подъехала новая «тойота», за рулем сидел Олег, на переднем сиденье Лёша. Я сел назад – к Мише и Дюсу. Ильяз ездил на своей машине, чему я искренне обрадовался. «Тойота» произвела на меня впечатление. Мой отец ездил на «фольксвагене» моего – 1986 – года рождения.

Олег включил мистера Кредо, и мы понеслись. Окна были открыты, ветер выдувал слова, поэтому никто не разговаривал. Была суббота. Пустая дорога отсвечивала мокроватым асфальтом. Олег разогнался до ста восьмидесяти километров. Я никогда не ощущал такой скорости, внутри поднималось ликование, как у щенка, выпущенного на улицу после долгого заточения. Мимо пролетали корабельные сосны, сливаясь в зеленую стену с просветами. Слева меня подпирало крепкое плечо Дюса, вдруг показавшееся родным. Мы будто стали сообщниками скорости, солнечного утра, льющейся музыки. Это была такая свобода, что я захотел прочувствовать ее сильнее и высунул руку в окно, подставив ладонь тугим струям воздуха. Дюс наклонился к моему уху:

– А если пчела?

Я представил пчелу, пронзающую мою ладонь, как пуля, и подумал – пусть.

Работа на кладбище была простой по мысли и сложной по исполнению. Я получил должность «негра». Звучит неполиткорректно, но куда деваться? Я вытаскивал старые памятники и ветки из кварталов, помогал заливать опалубки, устанавливать памятники и копать могилы. Все это осложнялось тем, что кладбище находилось в сосновом лесу, а не в поле, как «Северное». Шоссе поблизости было неоживленным, и деревья, хоть и мешали, создавали приятную тишину, густую, как кроны, такой тишины не испытаешь в городе. В конце кладбища стояла административная изба. Там сидел отец Олега Иван Петрович, он был невысок, с аккуратными усами щеточкой, в вечной кожаной куртке. Ездил Иван Петрович на «Ягуаре». Мне очень понравился значок на капоте – вытянувшийся в прыжке стальной ягуар. В административной избе было две комнаты – приемная и для отдыха. В последней стоял диван, в котором лежали бутылки водки, кладбищенский запас. Водку отдавали родственники умерших в благодарность за похороны. Еще они отдавали еду, в основном колбасу, и деньги, но деньги изредка. Весь этот улов в конце дня сваливался на стол и делился на всех, часть водки шла в диван, дожидаясь дней рождения, Первомая, Дня Победы или настроения.

Через неделю я попал на свои первые похороны. Дюс позвал меня помогать с могилой. Я легко втянулся в работу. Мне нравилось, что моя сила приносит пользу, а не просто сбивает кого-то с ног. И еще мне нравилось, что каждый раз Олег подробно объяснял новую задачу. «Эти ветки надо вытащить. Много не бери, чтоб над памятниками поднять, а то поцарапаешь портреты». Или: «Бери лопату и толкай щебень на Дюса. И запоминай. Когда цемент, когда вода, сколько. Потом один будешь мешать». Или: «Старые памятники надо из оврага к избе стаскать. Стремные в кучу кидай, а хорошие ставь отдельно. Подшаманим их и на продажу. Долю получишь».

На свежем воздухе работалось легко и как-то… не за деньги. А когда Дюс позвал меня на могилу, я и вовсе побежал, давно хотел увидеть суть этого места.

Дюсу попалась трудная могила или, как он говорил, ёбнутая. Толстые корни сосен перерезали ее тут и там, а когда мы их спилили и почти дошли до нужной глубины, пошла вода. Дюс выругался:

– Блядь! Теперь при клиентах докапывать.

– А сейчас?

– Еще больше воды будет. Вычерпай.

Дюс дал мне ведро, я спрыгнул в могилу и вычерпал воду. Намокнув, глина превратилась в пасть чудовища, и мне стало грустно, что человек ляжет в такие условия.

Через два часа на кладбище появилась кавалькада машин. Блестящий катафалк следовал во главе. Мы с Дюсом переглянулись. Даже я знал, что у нас гробы привозят пазики, а не катафалки из американских фильмов. Четверо мужчин в белых перчатках и черных классических костюмах открыли багажник, достали гроб и понесли к нам. За гробом шла родня. Я отметил высокого мужчину лет сорока с властным надменным лицом. Рядом с ним шла женщина в черной шляпке с вуалью, она опиралась на руку мужчины.

Гроб поднесли к могиле и поставили на лавку. Он был из черного полированного дуба с серебряными ручками. Такие гробы не заколачивают, у них есть специальные затворы. Дюс шепнул:

– Как машина сто́ит.

Родня покойника взяла могилу в плотное кольцо. Седой подвел Шляпку к лавке по соседству, с легким нажимом усадил, а сам подошел к могиле.

– Почему тут вода?

Дюс ответил:

– Грунтовые воды близко. Сейчас докопаем и похороним. Прощаться будете?

Седой помедлил и кивнул, мы с Дюсом открыли крышку гроба. Внутри была девчонка моего возраста в розовом платье, похожем на балетную пачку. Я попятился и упал в могилу. Кто-то ахнул. Дюс положил лопату поперек, я подтянулся и вылез. Мы отошли в сторону. К нам подошел Седой.

– Ее убили в Пальниках, у нас дом там. Найдете ублюдка – десять штук баксов сразу, не глядя! Поняли?

Мы с Дюсом кивнули. Мы оба были растеряны. Дюс вспомнил про могилу, схватил лопату и спрыгнул, быстро докопав оставшиеся двадцать сантиметров. По ГОСТу глубина могилы должна быть метр двадцать. На лопатах у нас были насечки, с помощью которых мы измеряли глубину и ширину.

Закрыв гроб, мы переставили его на глиняную кучу возле могилы. Потом завели под гроб тонкие канаты и спустили его вниз, сначала заведя ноги, потом опустив голову. Пока мы это делали, вокруг заплакали и запричитали женщины. Я глянул на женщину в шляпке – она легла на лавку боком и закрыла лицо, в правой руке был зажат белый платок. В небе закричали вороны. Хотелось быстрее с этим покончить. Из катафалка принесли могучий дубовый крест. Дюс поставил его в ноги покойной, велел мне держать и стал набрасывать землю и делать холм – пристукивать землю лопатой. На табличке была фотография, на ней Анна Николаевна Затонская отдыхала на море. Старше меня на год – 1985 года рождения. За ним шел год смерти – 2000-й.

Вечером на кладбище приехал Иван Петрович, он часто уезжал по делам. Иван Петрович рассказал нам, что в Лёвшино завелся маньяк. Неделю тому назад пропала девочка, сегодня ее нашли в лесу мертвой. Наша покойница Анна Николавна – я почему-то про себя называл ее так, а не по имени – была его второй жертвой. Дальше события стали уплотняться в какую-то черную дыру. По соседству с кладбищем была психиатрическая больница с таким же названием – «Банная Гора». Оттуда сбежал сумасшедший, это случилось через день после похорон. Еще через два дня в больницу загремел наш ночной сторож Петрович – седой старик с золотыми зубами и народной хитростью в глазах. Пришлось распределить ночные смены между мной, Олегом, Ильязом, Дюсом, Мишей и Лёшей. Если б ко мне пришел четырнадцатилетний сын и сказал, что пойдет работать на кладбище, да еще будет там по ночам дежурить, я бы лучше руку себе отгрыз, чем разрешил ему. Но тогда было особенное время, или я рос в особенной семье, мне разрешили легко, будто так и надо. На этом события сгущаться не прекратили, через три дня, как слег Петрович, у нас ночью украли пять медных памятников. Вырвали их из почвы и увезли вместе с табличками. Иван Петрович ввел ночные обходы кладбища каждые два часа, при себе иметь топор и фонарик. Еще через день родила наша кошка Мурка. Встал вопрос – кто будет топить котят? Все отказались. Вызвался я. Мне казалось, что этим поступком я завоюю авторитет, покажу силу. На самом деле я просто брякнул. Помните, в фильме «Спартак» римлянин спрашивает: кто Спартак? – и мужик, который не Спартак, встает и говорит, что он Спартак. Я тоже хотел избавить пацанов от этой участи. Вызвать огонь на себя.