Павел Рупасов – Признания в любви. Рассказы, эссе (страница 4)

…и очень больших, как страны и континенты.

Я еду в маршрутке, они не вмещаются и занимают весь проход…

Мужчины глядят на меня недоброжелательно. Женщины взглядывают мягко и заинтересованно.

Два георгина красные, как октябрята, с их пионерскими галстуками.

Сижу нейтрально и воспитанно. И от этого еще более нездешний.

Держу их в руке, будто так и надо. И не поймешь меня, в школу я их везу, на детский праздник, или жениться еду, или обольщать.

А георгины большие, и от этого они почти что и не цветы даже…

Два георгина белые, и каемочки их лепестков постепенно нежно окрашиваются в едва уловимый фиолетовый.

И от этого тайна моя еще более. К той, у которой ветер в голове, прекрасные порывы в сердце, куча неудовлетворенности к действительности и любовь ко мне и Остапу на лице, под шляпкой с вуалькой. К той, которая курица-защитница – детенышей, человечище, вымирающий тип людей, с сердцем, как у теленка (как герб России), которого хватает на всех, и все возле нее греются. Она же эстетическая недотрога, которая рисует по ночам, чтобы днем ходить по издательствам с синими кругами под глазами, с ними жить и с ними замуж выходить…

…Каемочки лепестков то фиолетовые и мистические, то розовые и детсадовские. Фиолетовый и улавливается, как мне кажется, всеми в маршрутке.

Как только я их купил, настроение у меня из осенне-красивого, тихо-туманного, лиственно-желтого – стало приподнятым и праздничным. И пацаны в маршрутке это чувствуют. И у всех немного праздник.

Я не знаю, что я куплю в следующий раз… Гладиолусы и пиво не подходят, а в остальном возможен весь мир.

…А два георгина – бело-бордовые. Каждый из них в глубине девически-белый, плавно складывается в конусы, окрашенные чем ближе к вершинам, тем более в превосходно-бордовые цвета.

Общее впечатление – розовый взрыв во вселенной: атомы красиво разлетаются, с виолончельными звуками, на поворотах магнитного поля каждого из лепестков.

Детям нравится. Взрослые беспокоятся… а, нет, и не надо.

Таинственная дисциплина, как японская школа мира, как загадочный восток, – влечет меня вместе с цветами встречать мою любимую, которая проездом из неоткуда в никуда, из одной красоты в другую, задержалась здесь, только ради сына (мама, прости меня за то, что я тебе все истерики истрепал…) и меня (рожденного в домашней неволе, камышового кота), и еще ради того, чтобы люди на земле увидели, что такое пока возможно…

Письмо 5, часть 5

…опираясь на трость с изображением святого Пенина и греческой лягушки. Он отличался своими старинными привычками (это чисто Лотарингская забава) – дарить и подписываться о любви.

Дарить признания в любви и подписываться о любви. Новороссийская фирма «Филантроп» еще научится у него…

И даже когда в пустыне подбрасывал бериллы пригоршней вверх, он не ждал, что кто-то протянет руки их ловить, как дождь; и даже когда катастрофа души, и воротничок сжимает виски…

Еще сто спасибо скажут.

В фирме «Филантроп».

Письмо

В одном из уцелевших писем мне удалось прочесть: «Пишет вам ваш лучший друг и товарищ сказать: вынужден вам сообщить, что в этот прекрасный месяц восьмого мартабря некоторое смещение иньского начала в мире потрясло меня. У всех женщин начало прецессии оси, дрейф ледников и небесные всполохи. Моя мама бунтуется, бунтуются мои дочки и жена, бунтуются все мои любимые в жизни женщины, сотрудницы и родные, бабушки и другие спутницы жизни.

Поэтому сообщаю коротко и только главное: «Все отменяется!»

Письмо 6, часть 6

Открыл формулу главной мистической тайны – произойдет то, что ты затеял! и то во что ты поверил. Если в деньги, то – деньги. Если в Бога – то будет Бог (эта формула записывается двойными литерами: «ДД, ББ, DD»).

Впервые читал газеты второго тысячелетия, я хотел понять, что пишут? Везде описывался только обеденный стол. Обратить внимание смог только на стол людей, имеющих среднемесячный доход 1000 рублей в месяц; да, и на бутылки с цыганским вином «Калгатэ».

Вокруг меня игрушки начала третьего тысячелетия; рожицы и игрушки смотрят на меня с запоздало счастливыми взглядами. Золотая мишура. Бенгальские огни и хлопушки. Люди дарят друг другу: справочник расписания самолетов, дождик и приспособление для открывания бутылок об дверной косяк. Я удрученно смотрю на приспособление, и по моему телу разливается предпраздничная меланхолия.

А мимо творятся перипетии любви. Интрига жизни и воплощенный в салатах смысл счастья в полном соответствии с замыслами богов.

Дорогие наши женщины! Мы, мужчины, перебивая друг друга и захлебываясь, дарим то, что не собрались, и то, «кому не хватило смелости». Мы, роняя цветы с броневиков, вылезаем через чугунные люки. И становимся совсем ручными!!

…Подошла таинственная фигурка несбывшихся надежд моего друга и пожаловалась.

– Утешься, миленькая, вот тебе маленькое французское платье с пуговкой, от него благоухает счастьем осуществившейся мечты. Держи его в своих руках, ведь даже Богу одному трудно создать совершенное творение.

– Ты неясный символ любви.

Эфир соткан отражениями твоих прекрасных глаз…

Пехотинец на феодосийской набережной

Я еду по набережной – на лавочках заслуженные старушки и старички в прошлом.

В нашем городе вдоль набережной, вдоль моря – сплошная чугунная решетка, каждые двадцать метров в нее вделаны гранитные столы для писателей, записывающих свои впечатления.

Черный пехотинец с малиновым беретом, на спине у него написано «Спецподразделение налоговой полиции», белой краской. «У вас вся спина белая» (вспомнил цитату). А на животе у него пистолет с наручниками. «Если не получится отъем денег в пользу государства – он может убить», – догадался я и стал нажимать на педали быстрее. Цикломобиль на подвижной петельке и сочинитель в люльке на резиночках стали быстро удаляться, избегнув столкновения с миром реальным.

– А свидания бывают?

– Не положено!

Мимо меня быстро замелькали прошлогодние афиши израильского цирка и «живых обитателей тропиков».

Успокоился я только возле мусорных ящиков с надписями «Я люблю тебя, Феодосия!» и «Феодосии 25 веков!»

В лучах заходящего солнца дача Стамболи возникает как мираж над Суворинскими камнями. Как Мангуп – высится здание «Ой Петри» для турок. Гуляют по опавшей листве изящные женщины, курящиеся «герцеговиной флор». Под вывеской кафе «Бермуды» у переезда торгуют семечками традиционные тсс-старушки и стерегут разграфленный асфальт автостоянки новые-старички с визитными карточками на груди. Вас обслуживает человек из прошлого: инициалы, образование, образец подписи.

Новый вид труда и заработка (каждой поковке свой инструмент).

Ты письма мои не храни, прочтешь и сожги. Конверты тоже.

Настоящая демократия – это эра изустных преданий и передач из рук в руки.

Феодосия, апрель

Уже неделю почти десять градусов тепла. Народ проснулся от зимней спячки, снял шапки и вывалил на улицу. У всех есть время, все прогуливаются. Женщины вызывающе в капроне. Из кафе «Ассоль» вышла девчонка-переплетчица из типографии, о которой я до сих пор не знаю, все-таки мальчишка она или нет, несет пирожок, нюхает. Павлову плохо после вчерашнего, он сидит в своем кафе средневекового вида. Остапенко вяло плямкает клавишами личную абверстраничку. Во всех прохожих чудятся знакомые: если блондинка в красной курточке, то Анечка, если волосатик выцветший в джинсовой, то Сережа. Если в пальто до пят и с рюкзачком, то Оля. А тебя нигде здесь нет, потому что я не видел тебя в зимней одежде. Деревья и женщины – голые. Деревья без листвы, женщины в капроне. Все остальное – Великий город и море. Все идут, стоят, фланируют и прогуливаются по набережной. Заглядывают через чугунные решетки на море, глазея на воду, на уточек. Оцепеневшие чайки, одурев от тепла, сидят смирно. А за спинами зрителей воды, великий город, великой истории и судьбы, на картинах здешних художников еще больше города и его жизни, ветра и солнца закатов среди небес над землей обетованной. На кораблях, судах и морских трамвайчиках зажигают огни, подул теплый вечерний бриз. Деревья шуршат тысячами своих молодых листочков в зонтичных кронах. Все идут домой с непокрытыми головами. Дома в окна дует ровный южный ветер, на диване на животе спит кошка Клепа – кактус с лапками. Озабоченная мухой жизнь, как кот, лежит на брюхе…

Любовь и голуби

Лето, море, юг. Копия древнего рая.

Я сижу на лавочке в Севастопольском полисадничке возле супермаркета и думаю о временах, Богом назначенных народам. Поодаль в тени боярышника гуляют два голубя, один черненький покрупнее, другой рябенький, помельче. Мальчик и девочка, – думаю я себе. Здесь происходит маленькое чудо – черненький своей подруге поправляет перышки на шейке. Я начинаю думать свое человеческое – он-то за ней ухаживает, а она? А она, тем временем, его в шейку целует и перышки поправляет.

И все это очень нежно у них так получается, что во мне тут же прекращается вся война дуализма и лень отлетает… «времена» останавливаются… И мир входит в меня и распространяется вокруг везде, куда хватает глаз.

Пока мир воцарялся на земле, к нам прилетела еще одна пара голубей. «Прилетели, сели». А «мои» голуби прикоснулись друг к другу и застыли, ни на кого не обращая внимания. Он положил ей свою голову на шею, чуть-чуть сверху. Постояли так, потерпели страсть, глаза закрывши, и потом он ей опять стал нежно причесочку поправлять.