Павел Пуничев – Мир жизни и смерти 5 (страница 8)
Воздух кажется плотным. Треск мотора моего "дырчика" застревает и повисает в нем. К привычным запахам древесины, сена и навоза добавляется чуть удушливый сладкий цветочный аромат, от которого странно щемит сердце.
У поворота на центральную площадь дорогу мне заступает капитан Грибов. Я резко жму тормоз, едва не слетая с мопеда.
— Сергей Игнатьевич! — едва сдерживаюсь, чтоб не заорать на него, — а если бы я вас сбил?! Зачем под колёса кидаться?!
— Обрадовался я, что тебя увидел, — вроде как извиняется капитан, — не рассчитал. Тебя ведь разве застанешь? А я поговорить с тобой хочу.
— О чём? — спрашиваю.
Любопытство во мне мешается с настороженностью. Вроде Грибов за всё это время ничего плохого мне не сделал. Скорее наоборот. Может, он со мной про секцию уличного бега решил поговорить? Тёплый вечер настраивает меня на самый мирный лад.
— Ну не здесь же… — разводит руками Грибов. — Что мы с тобой встали посреди улицы?
— У вас в отделении? — уточняю.
Капитан обезоруживающе кивает, мол куда ж ещё я позвать могу?
— Чаю попьём… — предлагает он. — Кстати, откуда у тебя мопед?
Такой вот резкий переход.
— Покататься дали.
— Кто?
Грибов ещё улыбается, но глазами ощупывает моё транспортное средство. Профдеформация. Человек привык задавать вопросы и получать на них ответы.
Соображаю, что понятия не имею, как зовут владельца мопеда. Так что в глазах капитана это вполне может выглядеть как угон. Хотя с другой стороны, какого хрена он цепляется? Заявления нет, значит, и повода для расспросов тоже.
—Макса старший брат, — говорю, — здоровенный такой, забойщиком работает. Я ему движок перебрал, а он в благодарность покататься дал. Фамилию его, уж простите, не помню. Можете проверить, если не доверяете.
— Ты настолько хорошо в технике разбираешься, что можешь движок перебрать?
— Я же в политех собираюсь…
— А у меня другие сведения…
— Так, стоп! — заявляю я, и Грибов опешив замирает у входа в участок. — Если вас моя мама подослала "поговорить по-мужски", то я никуда не пойду. При всём уважении, у меня своя голова есть . И передайте ей…
Капитан натурально выпадает в осадок.
— Нет, — оправдывается он, — Мария Эдуардовна ни о чём меня не просила. Я по другому поводу…
Замешательство капитана меня успокаивает. Если бы у него было что-то серьёзное, он бы не плясал сейчас передо мной эти светские реверансы. Делишки за мной водятся властью не поощряемые. Та же перепродажа книг — натуральная спекуляция. За это и "присесть" можно.
Заходим. Капитан молча ставит чайник. Достаёт подстаканники. Пауза затягивается. В расчете на пацана из выпускного класса он действует правильно. У того уже эмоциональные качели солнышко должны крутить.
Только мне пофиг. Даже где-то внутри смешно немного.
— Фотокамеру нашли, — говорит Грибов.
— Какую? — не могу сообразить, о чём речь.
— Зоркий-5, — поясняет капитан. — ту, которую из редакции украли несколько дней назад.
— Вот радость какая! — улыбаюсь, а внутри у меня холодеет, — как нашли-то? Дело ведь не заводили.
— Дело не заводили, но список я всё равно у Комарова попросил, — говорит Грибов, — Павел Викентич не отказал мне в такой малости. Любопытно мне стало, кто в МОЁМ посёлке мог такое дело учинить. Нагло… как ты тогда сказал? Цинично… И что дальше ожидать от этого деятеля?
— Вроде турист же? — подыгрываю ему. — С сельпо перепутал.
— Может, и турист — легко соглашается капитан. — Другое удивительно. Кража произошла неделю назад. А фотоаппарат нашелся два года назад.
Грибов делает драматическую паузу. Я увлечённо слушаю, разве что рот не открыл. Дело и правда вырисовывается любопытное.
— Его в Белоколодецк в комиссионку сдали. — продолжает капитан, — Только инвентарный номер затерли плохо. Заведующая сразу в органы сообщила. Взяли продавца или нет — не знаю. Не заинтересовался я тогда этим делом. А сейчас сразу вспомнил. По ориентировке подходит. Тогда по всем районам ориентировку направили, определить, откуда техника пропала. Получается его что, путешественник во времени украл?
— Почему это?
— Так ты его неделю назад видел!
— Я видел КАКУЮ-ТО технику в коробке, — осторожно поправляю я. — Кюветы видел, бачки. Может и ещё что-то было. Не разглядел. Поэтому про опись и напомнил. Так что вы не у меня, а у товарища Комарова спрашивайте, куда его имущество подевалось.
— Спрошу, не сомневайся, — Грибов старательно разливает чай по стаканам и предлагает мне, — меня другое удивляет.
— Что? — меня начинают раздражать его псевдориторические вопросы.
— Я ведь тебя, Алик, с детского сада знаю, — говорит капитан, — не то, чтобы лично за тобой слежу. Но родительница твоя часто про тебя рассказывает. Гордится она тобой сильно. И заслуженно гордится. Отличник. Умница, хоть и тихоня. Мамина радость.
Слова-то подбирает какие. Колючие. Вроде и хвалит и поддеть норовит. На эмоцию выводит.
— Мне нравится учиться, — соглашаюсь, —легко всё даётся…
— И тут вдруг из каждого происшествия торчат твои уши, — не слушая продолжает Грибов, — бегом ты увлёкся, хоть раньше тебе пятёрку по физкультуре натягивали, чтоб картину не портить. Печать десятипальцевую освоил, хотя дома пишущей машинки нету. Вместо политеха в газету пошёл. Степанов рассказывает, ты вместе с ним грушу пинаешь. Мопедом обзавёлся. И всё это за две недели…
— А что, нельзя? — слишком нагло для подобной ситуации отвечаю я.
— Вот, что я говорю, — качает головой Грибов, — в тебе сейчас даже волнения нет. Да, будет тебе известно, честный человек всегда в милиции волнуется. Даже если не совершил ничего. Потому что у него совесть есть. И эта совесть поедом его ест. Даже без причин. Вхолостую. А ты спокоен.
В психологию капитан ударился. Скучно ему. Вот и лезет в дела, в которые не надо. Опасно лезет.
— Чего мне боятся? — говорю, — вы мамин знакомый, и человек не чужой. Она мне про вас тоже рассказывала. Только хорошее, между прочим. Вот когда меня в Белоколодецке ваш коллега в "обезьяннике" истязал, в туалет ходить запрещал, вот тогда я волновался. Хотя совесть у меня чиста была, я за девушку заступился. Что, товарищ капитан, удивляетесь? Не было у вас в сводке такого? И всё равно я себя тогда не оговорил. А с вами мы просто чай пьём, правда?
— Ты почему на это не заявил? — охреневает Грибов.
Надо же, не зачерствел на службе.
— А зачем? — пожимаю плечами, — всю жизнь потом правды искать? Или, думаете, в областной милиции так легко своего коллегу сдадут? У нас люди любят ярлыки вешать. Не отмоешься потом. Даже вы сейчас это делаете.
— Пойми, я тебе помочь хочу, — капитан заходит с другой стороны, и этот тон мне совершенно не нравится.
Как там, "чистосердечное признание облегчает душу, но удлиняет срок"? Только в чем он меня обвинить пытается? До чего докапывается? Точно не про книги, там был бы разговор короткий. Насчёт кражи в редакции? Дела нет, да и остальное — его досужие домыслы.
— Бывает, Альберт, такое дело, — говорит Грибов, — что знаешь ты одного человека. А потом, раз! И человек перед тобой совсем другой. Словно подменили его.
Глава 5
Приготовление чая в 78-м году — процесс не быстрый. Электрочайник, металлический и блестящий, похожий на обычной только со штепселем сзади, греется минут пятнадцать. Никаких пакетиков. Грибов насыпает в фаянсовый заварник крупнолистовой чай из небольшого бумажного кубика. Грузинский. У заварника отколота ручка. Видимо, поэтому он сослан из дома в рабочий кабинет. Капитан оборачивает его полотенцем, чтобы не обжечься и наливает чай в стаканы.
За окном быстро темнеет. Если выйти на улицу, обнаружишь, что сумерки только начались. Но электрический свет в комнате создаёт впечатление, что снаружи непроглядная тьма. Капитан похож сейчас на следователя из фильма "Берегись автомобиля". Умный и грустный.
Грибов держит "МХАТовскую паузу", надеясь, что пацан "поплывёт". Но добивается неожиданно противоположного. Этот глупый допрос напоминает мне другой. Происходивший в другое время и в других обстоятельствах.
Весной 2013 года я прилетел в Южный Судан, а оттуда рванул в Банги, столицу Центральноафриканской республики. Я мечтал о славе Кевина Картера и Кена Остербрука и едва не повторил их судьбу.
Страной тогда правил Мишель Джотодия. Наш человек в Африке, выпускник университета Дружбы Народов. Десять лет он прожил в Советском Союзе и привёз оттуда диплом бухгалтера, русскую жену и идеи свободы, равенства и братства.
Возглавив то, что местные называли "демократической оппозицией", бывший налоговый инспектор взял штурмом президентский дворец, отменил конституцию и объявил себя самым главным Чёрным Властелином в стране.
Армия Джотодии состояла из мусульман, которых прежний режим принижал и угнетал. Почуяв власть, они принялись резать своих христианских оппонентов. Те организовали отряды самообороны.
Последователи Пророка пользовались мачете. Христиане предпочитали огнестрел. Первые практиковали ночные погромы. Вторые "геноцидили" в отрытую целые кварталы.
"Советский мечтатель" Джотодия пришёл в ужас. Он не контролировал даже собственную охрану и готов был дёрнуть из страны в любой момент.
Под угрозой оказалось святое — добыча алмазов. Цивилизованный мир забеспокоился. Франция собралась ввести в ЦАР войска. Для этого требовалась поддержка масс.