Павел Полян – Бабий Яр. Реалии (страница 61)

Уважаемый тов. Эренбург!

Я Вам принес как своеобразный сувенир человеческие кости, собранные мною на дне Бабьего Яра.

Это место, где было убито свыше ста тысяч человек, находится в возмутительном запустении. Там пасутся коровы, а кости, как видите, валяются рядом. Прекрасный склеп над Бабьим Яром превращен в уборную.

В местной газете поднимался вопрос, не разбить ли парк «на живописных склонах Бабьего Яра».

По-моему, нужно поднять вопрос о воздвижении памятника погибшим там жертвам фашизма.

С уважением, Борис Львович Брайнин, псевдоним Sepp Österreicher[607].

Конечно, идея памятника жертвам фашизма в Бабьем Яру напрашивалась. И, конечно, как никто другой Эренбург понимал всю сакральность события и всю знаковость места. Но — и тоже как никто другой — понимал

и всю трудность, точнее, безнадежность задачи. Молва приписывала саму идею Илье Эренбургу, но именно что молва и именно что приписывала: документальных подтверждений чьей бы то ни было инициации не обнаружено.

В последние военные и первые послепобедные месяцы Эренбург был в опале и балансировал на грани ареста. С одной стороны, министр госбезопасности Абакумов бомбардировал Сталина доносами о клевете писателя на доблестную Красную армию, «якобы» насилующую и мародерствующую, «якобы» малокультурную, а с другой — главный пропагандист страны Г. Александров опубликовал в «Правде» 14 апреля 1945 года полупамфлет-полудонос «Товарищ Эренбург упрощает». Это свело почти на нет солидный аппаратный вес «орденоносца Эренбурга», а стало быть, и шансы быть услышанным и поддержанным. Так что сомнительно, чтобы с идеей памятника в Бабьем Яру первым выступил именно он.

Тем не менее 13 марта 1945 года правительство и компартия Украины постановили построить в Бабьем Яру памятник[608]. Были выделены средства (3 млн рублей) и заказан проект — архитектору Александру Васильевичу Власову (1900-1962), главному архитектору Киева, и скульптору Иосифу Круглову. Начало строительства памятника намечалось на 1946, а завершение — на 1947 год.

В 1947 году Бабий Яр и Сырец были внесены в госреестр исторических памятников Великой Октябрьской социалистической революции и Великой Отечественной войны по Молотовскому району г. Киева[609].

И. Левитас связывал с этим решением появление в районе оврага «передвижной автолавки, куда куреневские мальчишки могли за небольшое вознаграждение сдавать вещи, собранные близ места расстрелов. В основном это были мелкие личные вещи: расчески, очки и прочее. Правда, с не меньшей скоростью инициатива государства сошла на нет»[610].

Результаты работы «автолавки» позднее так и не обнаружили себя, что наводит на мысли скорее о чьей-то предприимчивости[611], чем о коллекционерской или культуртрегерской инициативе. Возможно, что Илья Левитас как-то нашел этого бенефициара: ядро его собственной коллекции, не раз экспонировавшейся на выставках или при киносъемках, составляют именно такие мелкие артефакты.

Что касается памятника, то, по замыслу авторов, он должен был представлять собой трехгранную пирамиду из черного гранита с барельефом в центре и композицией, напоминавшей рельеф Бабьего Яра. Киевский горисполком и ведомство главного архитектора города (т. е. самого А. Власова) выделил место и поручил привести в порядок всю территорию Бабьего Яра, распланировав ее под памятник и парк, провести необходимые земляные работы, проложить дорожки, аллеи и посадить деревья[612].

Уже 4 апреля в «Правде» появилась заметка ее киевского корреспондента:

Бабий Яр известен всему миру[613]. Здесь от рук гитлеровских мерзавцев мученической смертью погибли многие десятки тысяч киевлян. По решению правительства Украинской ССР в Бабьем Яру будет установлен монумент жертвам немецких варваров. Принят проект памятника, разработанный архитектором А. Власовым. Монумент будет представлять собой облицованную полированным лабрадоритом призму высотой в 11 метров. На поверхности монумента выгравирован акт Государственной Чрезвычайной Комиссии о зверствах немецких оккупантов. Барельеф из белого мрамора изображает мать с погибшим ребенком на руках. В цокольной части памятника будет находиться музей. У входа в него будут стоять две гранитные фигуры с вечно горящими светильниками[614].

Назавтра, 5 апреля 1945 года, в «Правде» вышла статья о нацистских злодеяниях в Латвии, и в ней был помянут и проект памятника в Бабьем Яру: «Пусть знают грядущие поколения, какая опасность угрожала народам в грозную годину мировой истории и от какой катастрофы Красная армия и советский народ спасли свою Родину и все человечество»[615].

Образ матери с ребенком непроизвольно указывал бы — точнее, опираясь на контекст, намекал бы — на национальную принадлежность большинства жертв. В газете «Эйникайт» даже появилась заметка скульптора Меера Айзенштадта о намечаемом строительстве мемориала расстрелянным в Бабьем Яру «140 тысячам жителям Киева, в основном евреям — женщинам, старикам и детям»[616].

Увы: желаемое тут выдавалось за действительное, мечта за явь. Ибо даже такой глухой намек противоречил бы краеугольной советской идеологеме, сформулированной коллективным Главпуром: «Да, фашисты убивали, но не евреев, а всяких и разных — мирных советских людей!»[617]

Министерство культуры СССР сочло проект Власова и Круглова неудовлетворительным. А позднее, в контексте борьбы с «космополитизмом», вопрос закрылся (а точнее, накрылся) как бы и сам собой.

Короля отныне играл Союз советского народа, со словом «интернационализм» на знамени. Для памятования Бабьего Яра это слово означало только одно: как национальную, как еврейскую, эту трагедию — строго-настрого забыть, и вспоминать не сметь, к теме больше не возвращаться!

Не побрезговали даже топонимикой: самый Бабий Яр переименовали тогда на всякий случай в Сырецкий Яр!

Да и до памятника ли, когда на протяжении последних пяти лет жизни Сталина по всей стране последовательно изничтожались все и любые очаги еврейской культуры? Едва ли не первым прямым нападкам подвергся Ицик Кипнис — за художественный очерк, в котором призывал сохранять верность еврейству[618]. Жесткие обвинения в еврейском национализме прозвучали на встрече писателей в Киеве в январе 1948 года, после которой — уже в конце года — большинство писателей, писавших на идише, было арестовано, а многие со временем и убиты[619]. В том же 1948 году и в том же Киеве был закрыт Кабинет еврейского языка, литературы и фольклора при АН УССР.

Что касается памятников убитым евреям, то те же тенденции, что в Киеве, отмечались и в РСФСР, и в Белоруссии. Справедливости ради следует сказать, что советское руководство не торопилось с коммеморацией не только жертв Холокоста, но и важнейших битв и героев войны. Так, памятник-ансамбль «Героям Сталинградской битвы» на Мамаевом кургане открыли только в 1967, а мемориальный комплекс «Хатынь» — в 1969 году.

Ярчайший случай — российский Ростов-на-Дону, где подавляющее большинство захваченных немцами евреев были расстреляны в Змиёвской Балке за два дня — 11 и 12 августа 1942 года.

На выцветшей, с желтизной, фотографии из частного архива[620] — 1946 год, лето, Ростов-на-Дону, улица Алейникова, что на подходе к Змиёвской балке. Восемь человек — трое бравых мужчин (два красноармейца и один краснофлотец, все с боевыми орденами), четыре женщины и мальчуган с плюшевой обезьянкой в руках — обступили надгробный памятник со звездой вверху и едва различимой из-за качества фотографии надписью: «Здесь погребены Островская [Бас?]я Григорьевна 30 л[ет] с дочерью Тамарой 11 л[ет] и сыном Михаилом 5 л[ет], зверски замученные фашистскими извергами [11 ав]густа 1942 г. в г. Ростове».

Обступившие памятник, надо полагать, — уцелевшие родственники Островских. Точнее, это кенотаф — надгробие без захоронения, персональных могил перечисленных на табличке Островских не существует. Семья Островских — лишь малая толика из полутора десятков тысяч ростовских евреев, расстрелянных немцами в этой самой Змиёвской балке. Их история — одна из бесчисленных страничек в истории Холокоста с его массовым расчеловечением, смесью звериной ненависти с человеческими завистью и жадностью, с его добровольной готовностью откатиться по «подвижной лестнице Ламарка» на сколько угодно ступенек назад.

Долго этот памятник не простоял, а евреям, первые три года после войны собиравшимся возле него 11 августа, областной Совет по делам религий — тогдашний «Росхолокостнадзор» — строго-настрого это запретил: что за несанкционированные митинги за такие! Взамен него в начале 1950-х годов в устье Змиёвской балки были установлены два временных памятника — обелиск и типовая (так называемая «тиражная») скульптура «Клятва товарищей».

В начале 1970-х годов в соответствии с Генпланом развития Ростова в этом месте была запланирована автодорога, трасса которой должна была рассечь балку надвое. К 1973 году была проложена лишь часть трассы, но балку и она успешно расчленила. Тогда же было предложено установить взамен «Клятвы товарищей» и обелиска мемориал посолидней. Его и открыли 9 мая 1975 года, но за ним никто не следил: даже на государственную охрану мемориал был поставлен только в 1998 году. За десятилетия своего сиротства он пришел в упадок — экспозиция работала всего несколько дней в году, асфальт дорожек раскрошился, газ в горелку Вечного огня чаще не подавался, чем подавался.