Павел Полян – Бабий Яр. Реалии (страница 40)

Общие потери среди гражданского населения Киева (без переселившихся в другие населенные пункты) в 1941-1943 гг. могут доходить до 53 тыс. человек. Примерно 71-72% общих потерь приходится на евреев[419].

В этих оценках, однако, не учтены евреи из других расстрелянных контингентов, в том числе самого массового — евреев-военнопленных. Последних же, по моей оценке, было примерно 15-20 тысяч, не меньше одной-двух тысяч наберется и по другим контингентам (заложники, коммунисты-подпольщики).

Так что сводная оценка еврейских потерь в Киеве — примерно 50-55 тысяч, и это уже не полпроцента, а почти процент Холокоста!

После освобождения Киева с 1 по 25 марта 1944 года в городе была проведена перерегистрация населения. Она зафиксировала около 287 тыс. жителей, из них 79,5 тыс. детей до 14 лет и 207,5 тыс. человек взрослого населения, из них женщин в 2,3 раза больше, чем мужчин[420]. Таким образом, за неполные полгода с момента последнего немецкого учета населения число жителей столицы Украины практически восстановилось.

Любопытные, но, видимо, не слишком точные данные находим в письме уполномоченного СДРК по Киевской области И. Зарецкого уполномоченному по УССР П. Вильховому от 16 февраля 1946 года:

Хочу коснуться дебатируемого у нас в Киеве вопроса, это открытия второй синагоги. Изучая этот вопрос, установлено, что с ноября 1943 года по январь 1946 года возвратилось и проживает в Киеве 110.000 еврейского населения. Плотно населенными местами этой группой являются: Подол, около 30.000, район Сталинки с прилегающими улицами, около 60.000. Эти районы противоположны друг другу. Беря при соотношении 110.000 только 10% верующих, получается довольно-таки внушительная цифра 11.000. Из наблюдения за подольской синагогой и посещения ее молящимися, в особенности в праздничные дни, цифра достигает 2,5-3.000 чел. Помещение синагоги, как верхний, так и нижний залы при полной уплотненности вмещают 1400-1500 человек. Верующие не могут попасть в залы, удовлетворяют свои религиозные потребности во дворе синагоги под открытым небом, а также организовывают так называемые «миньоны», в которых цифра присутствующих бывает от 50 до 100 человек. Борьба с «миньонами», которую мне приходится проводить, трудна и почти невозможна, так как, закрыв один «миньон», группа верующих перекочевывает в новый «миньон». Выявление организаторов и привлечение их к ответственности затруднено тем, что в этих группах существует круговая порука, а привлечь всех присутствующих на молитве будет неверным. По имеющимся данным о количестве синагог в Киеве до войны установлено, что их было 4, помимо которых имелись крупные и постоянные «миньоны». Еврейского населения тогда насчитывалось 500.000. Получалось: одна синагога приходилась на 100.000 человек населения. Сличая данные довоенного времени, то одна синагога может удовлетворить верующих, но есть и отрицательная сторона. Расположение окраинных районов разобщает места расселения, а при существующем положении с транспортом усугубляет создавшиеся условия. Этот вопрос скоро встанет передо мной в пользу открытия второй синагоги[421].

Число евреев, спасшихся в Киеве под оккупацией, учету не поддается. Как и число евреев, якобы уцелевших непосредственно в «Гросс-акции»[422].

Можно лишь перечислить категории спасшихся: спрятанные соседями, друзьями или благородными «шмальцовщиками», спрятавшиеся за измененную идентичность, ушедшие в сельскую местность или в партизанские леса. Крошечной, но доказательной категорией являются и... евреи, угнанные в Германию на правах остарбайтеров!

Среди спрятанных и спасенных большинство составляли, конечно, «свои» киевляне — родственники или соседи. Были среди них и единичные беглые военнопленные или окруженцы, впрочем, тоже, вероятно, «свои». Один из них, в частности, математик Семен Израилевич Зуховицкий (1908— 1994). С началом войны он ушел добровольцем на фронт, в сентябре — попал в плен. Бежав из плена, добрался до оккупированного Киева, где с риском для собственной жизни его укрывал его научный руководитель — профессор Юрий Дмитриевич Соколов, устроивший его — под украинским именем — дворником обсерватории. После войны Зуховицкий — создатель математического учебного центра в Киеве, кафедры прикладной математики в Московском инженерно-строительном институте и семинара по прикладной математике в Беэр-Шеве.

Если не стремиться к точным количественным демографическим оценкам — да они и невозможны, то главными качественными демографическими итогами немецкой оккупации Киева являются 5-кратное сокращение людности города и фактическая ликвидация еврейского сегмента его этнической структуры.

Или, если совсем лаконично, то Киев теперь малолюдный и — без евреев!

КИЕВ БЕЗ НЕМЦЕВ

Киев освободили 6 ноября 1943 года.

Еще до этого, 12 октября, Василий Гроссман публикует — одновременно в «Красной звезде» и в «Эйникайт» — по-русски и на идише — свой очерк «Украина». Как бы парным к нему станет другой очерк — «Украина без евреев», опубликованный в «Эйникайт» 25 ноября и 2 декабря 1943 года, а в газете «За Родину» — в сокращенном виде — 28 ноября[423]. В первом из очерков Бабий Яр упомянут, во втором — нет, но незримо присутствует и в нем.

Эренбург как раз рвался увидеть свой родной город в первый же день и час его освобождения. Вместе с Константином Симоновым он прибыл на Юго-Западный фронт на стыке сентября и октября и провел на левобережье Днепра около трех недель, но так и не дождался форсирования реки и изгнания немцев[424]. Но он уже хорошо знал, что такое Бабий Яр, и писал о нем как о главном символе немецких зверств и преступлений[425].

«Кто ответит за Бабий Яр?», — спрашивал он у общесоюзного читателя еще 29 октября[426]. А в другой, адресованной к сугубо еврейской аудитории статье позволил себе и ветхозаветный ответ — немцы, точнее, немецкие фашисты!

Вы, кто имеете винтовки, убивайте! За этого старца. За старую еврейскую мать. За Бабий Яр! За ямы смерти в Витебске и в Минске. За все горе наше[427].

Чуть ли не ежедневно в «Красной звезде» или в других центральных газетах, как и в войсковых или в выходившей на идише «Эйникайт», появлялись его великолепные статьи и очерки. Один из эпистолярных корреспондентов Эренбурга — Л. Н. Романенко — назвал его «Иеремией нашей эпохи»[428]. И по праву! Илья Эренбург — пророк, но пророк не плача, а гнева и возмездия!..

Он же стал инициатором и первым, на пару с Гроссманом, составителем «Черной книги», и давно уже получал страшные и честные письма о том, что происходило с евреями в Киеве и других местах Украины, о том, как вели себя фашисты и их добровольные помощники из местных, вошедшие в антисемитский раж при немцах, да так и не вышедшие из него после их изгнания и разгрома!

Но дождаться освобождения Киева от убийц и лично это засвидетельствовать Эренбургу не привелось.

Удалось это Николаю Бажану, Савве Голованивскому и Александру Довженко, побывавшим в Бабьем Яру уже 7 ноября. Бажан через несколько дней написал свой «Яр», вскорости переведенный Михаилом Лозинским:

Дыханьем смерти самый воздух выев,

Плыл смрадный чад, тяжелый трупный жар,

И видел Киев, гневнолицый Киев,

Как в пламени метался Бабий Яр...

Удалось и Борису Полевому, спецкору «Правды». Слегка привирая про бомбу и про «монолит человеческих останков», он наплел режиссеру Шлаену вот что:

...Мы вошли в Киев с первыми советскими частями... Город еще пылал. Но всем нам, корреспондентам, не терпелось побывать в Бабьем Яру. О нем мы слыхали за эти годы войны предостаточно, но нужно было увидеть все самим... Мы приехали на Бабий Яр и обмерли. Громадные, глубоченные рвы. Накануне бомбили город, и одна из бомб попала в откос яра. Взрывом откололо внизу кусок склона. И мы увидали непостижимое: как геологическое залегание смерти — между слоями земли спрессованный монолит человеческих останков... Более страшного я не видел за всю войну...[429]

Очерк Полевого о Бабьем Яре не найден, но есть у него перед этой темой кой-какие личные «заслуги». Это он как главный редактор «Юности» напечатал роман Анатолия Кузнецова. Сделал он это по-варварски — роман был искорежен цензурой и лично им, Полевым[430]. Но: без его редакторского садизма, без запытанного, вхруст изуродованного текста не было бы и авторского протеста такой силы, что пришлось бежать из страны — лишь бы стряхнуть вонючее цензорское тряпье и выпустить из тисков свою — авторскую, вольную — птицу-версию!..

Первым после 6 ноября текстом, в котором сказано было о Бабьем Яре и о евреях, был очерк военкора «Известий» Евгения Генриховича Кригера (1906-1983) «Так было в Киеве...»[431]. Вся вторая половина очерка посвящена Бабьему Яру и евреям как его жертвам[432].

Вот один фрагмент:

И все та же Львовская улица.

— Я был здесь 29 сентября 1941 года, — сказал Дмитрий Орлов, — через несколько дней после того, как в Киев вступили немцы. Толпы людей непрерывным потоком шли по Львовской улице, а на тротуарах стояли немецкие патрули. Такое множество людей с раннего утра до самой ночи двигалось по мостовой, что трудно было перейти с одной стороны Львовской улицы на другую. Я пришел туда на другой день, а люди все шли, и это продолжалось три дня и три ночи. Это немцы гнали евреев к Бабьему Яру. За Львовской улицей начинается улица Мельника, и там они шли, а дальше пустынная дорога, голые холмы и за ними — овраги, глубокие, с крутыми склонами. Бабий Яр. Что-то гнало меня туда, и я пошел и увидел всё со стороны Кабельного завода. Я выдержал десять минут, потом в голове у меня стало темно. Немцы заставляли людей раздеваться донага, верхнюю их одежду собирали, аккуратно складывали в автомобили и отправляли на вокзальные склады. Нижнюю одежду они тоже собирали и отправляли в прачечные, стирали и отправляли на склады. Из Бабьего Яра все попало в Германию. У голых людей, — там были женщины и мужчины, — срывали с пальцев кольца. Потом этих людей, дрожавших от холода или от близости смерти, ставили на край оврага и расстреливали, и они падали вниз. Маленьких детей немцы пулями не трогали, а сталкивали вниз живыми. Те, кто ждал своей очереди, или молча стояли, или тихонько пели, смеялись. Вот они, которые смеялись, они, я понял, были уже без ума. Но ведь и я сам ушел с того места, как полоумный. Все это продолжалось три дня — по Львовской улице люди толпами шли на смерть. И все, кого еще не успели погнать, знали, что их ожидает, и готовились к этому. Старики одевались в черное и собирались в домах для молитвы и потом шли на Львовскую улицу, немощных вели под руки, а иных несли на плечах. И всех их убили.