Колоссальная ошибка Попечительского совета МЦХ во главе с Щаранским — некритическое восприятие феномена Хржановского и недальновидный и конфликтогенный перекос в сторону художественности. Насыщение тесного пространства артефактами и инсталляциями арт-директору, несомненно, ближе и интереснее музеефикации, но разве он работает для себя?
Степень элементарной неосведомленности населения о Бабьем Яре и Холокосте постыдна, но это медицинский факт. И для опаздывающего на 80 лет мемориала все это — грубейшая стратегическая ошибка, в конечном счете обернувшаяся фиаско миссии в целом.
Но и в рамках музеефикации у Хржановского — тупиковое кредо: не «банальное» и «скучное» просвещенческое, а очень крутое — иммерсивно-экспериментаторское, с навязываемыми посетителям рисками насильственного морального садомазохизма. «Клизмой», как я когда-то выразился, Хржановский, несомненно, стал, но и запором тоже.
Москва — Киев — Фрайбург, 2020-2024
ФУГАСМЕРТИ. Постскриптум от Нерлера
...Вот и закончился 2022-й год — наихудший за все мои годы. Выкарабкиваясь из бездны, разверзшейся 24 февраля, я перевел «Фугу смерти» Пауля Целана, написанную в 1944 году:
Черное млеко рассвета мы допьем его вечером
или может быть в полдень иль утром иль в полночь
пьем и пьем все не выпьем края не видно
может лучше могилу себе выкопать в небе
чтобы не так было тесно лежать
рядом с нами учитель живет он резвится со змеями
он все пишет и пишет покуда над рейхом сгущается тьма
о твои Маргарита златые власы
Что он пишет и что он вышагивал вокруг дома
если звезды-зарницы сверкнут он свистнет своим пацанам
и евреям прикажет мол дальше копайте
в сизом глее канаву и еще повелит танцевать
Черное млеко рассвета мы допьем тебя ночью
или может быть утром иль в полдень или под вечер
все не выпьем никак
тот учитель из этого дома он резвится со змеями
что он пишет покуда над рейхом сгущается тьма
о твои Маргарита златые власы
и пепельные твои Суламифь
мы бы вырыли лучше могилу на небе там лежать не так тесно
Но орет господин чтоб копали глубже на штык
в царство глины на штык а теперь еще спой и станцуй им
он расстегивает кобуру он взводит курок и глаза у него голубые
Черное млеко рассвета мы допьем тебя ночью
или может быть утром или в полдень иль ввечеру
все не выпьем никак, все никак
тот учитель что в этом доме живет и резвится со змеями
он все пишет и пишет покуда над рейхом сгущается тьма
о твои Маргарита златые власы
о пепельные твои Суламифь
он резвится с шипящими змеями.
Смерть послаще нам подобрал этот немецкий маэстро
с темной лающей скрипкой в руках он команды дает пацанам
мы возносимся вверх к той заоблачной нашей могиле
где не тесно лежать где и парить хорошо
Черное млеко рассвета
мы допьем тебя ночью иль днем
Смерть синоним маэстро из рейха
Мы допьем тебя утром иль вечером мы непременно допьем...
Смерть заплечных ремесел маэстро у него голубые глаза
Он на мушку возьмет мой висок и свинец не промажет
рядом с нами живет он учитель
о твои Маргарита власы золотые
пацанов он заводит уж тем что нас переправит
в нашу яму воздушную
сам резвится со змеями бредит о славе
наш маэстро заплечных ремесел из верхнего рейха
о твои Маргарита златые власы
и пепельные твои Суламифь
...«Фуга смерти» занимает в творчестве Целана примерно такое же место, как «Стихи о неизвестном солдате» в творчестве Мандельштама.
...Неподкупное небо окопное,
Небо крупных оптовых смертей...
«Фуга» сюрреалистична и реалистична одновременно. В ней и остывающий пепел синагоги на Фазаненштрассе в Берлине, возле которой 18-летний Павел Анчел случайно оказался назавтра после Хрустальной ночи. В ней и шевелящаяся от тифозных вшей рубашка, и свинцовый прочерк от пуль, которыми, возможно, были убиты в Гросулово под Одессой его родители и троюродная сестра — поэтесса Зельма Меербаум. Сам Целая оказался в другом лагере — в молдавских Табарештах, где переводил сонеты Шекспира. И какое еще некоторое царство-государство мог подразумевать он в своей «Фуге смерти» в качестве эпицентра зла, если не гитлеровскую Германию? — Отсюда и появляющийся в моем переводе рейх.
Набредя в ютубе на авторское чтение «Фуги смерти», еще отчетливее расслышал в нем именно фугу — многоголосие и вариацию тем, бесконечно догоняющих и развивающих друг друга, всякий раз при этом, хоть ненамного, но изменяясь и модулируя. Отсутствие у Целана пунктуации делало стих еще более свободным, пластичным и музыкальным.
И еще одно. При переводе не оставляло ощущение таинственной связи «Фуги» с еще одним мандельштамовским произведением — отрывком «Из уничтоженных стихов» (1931), коего Целан, разумеется, знать не мог:
Я больше не ребенок!
Ты, могила,
Не смей учить горбатого — молчи!
Я говорю за всех с такою силой,
