Павел Полян – Бабий Яр. Реалии (страница 13)

Ликвидация черты оседлости как институции послужила мощным фактором взрывного роста еврейской мобильности внутри СССР, миграций евреев из местечек в города, в том числе и в столичные. Это вело к ускоренной концентрации еврейского населения в крупнейших городских центрах, и за считаные десятилетия народ из местечек стал самым урбанизированным из всех народов огромной многонациональной державы, какой являлся СССР.

На какое-то время российский антисемитизм[95] перестал быть государственным, державно-имперским. А с воспоследовавшим затем крахом самого материка российской государственности, с распадом его на архипелаг из десятков постоянно перекраиваемых и воюющих друг с другом островов — эфемерных республик, держав (гетманств), директорий, эмиратов, ханств и прочих гуляй-полей — государственный антисемитизм возродился и взбух в большинстве из них, что вновь привело к погромам периода Гражданской войны, неслыханным по своим масштабам и жестокости на фоне всей российско-еврейской истории.

В новую, советскую жизнь победители-большевики антисемитизм вроде не звали, да он и правда после Гражданской войны, в которой все главные погромщики евреев потерпели поражение, поослаб или, точнее, попритих. Но все же зацепился за что-то и в новую реальность как-то спланировал, проскользнул.

Двадцатилетие между Гражданской и Второй мировой — первое в России без черты оседлости — обошлось без погромов. Киев (как, впрочем, и перехвативший у него надолго украинскую столичность Харьков) притягивал к себе и успешно переваривал все новые и новые десятки тысяч еврейских Мотэле и Фишеле из шолом-алейхемовских и мойхер-сфоримских повестей и местечек.

Но с укреплением государственности советской — с постепенным переводом ее стрелок с де-юре классовых на де-факто национальные рельсы — антисемитизм вернулся и в государственную политику СССР. Еще бы! Как удобно иметь под рукой яркий и пассионарный контингент, на который всегда можно переложить ответственность за то или другое. И не случайно максимум доморощенного антисемитского энтузиазма в 1920-е и 1930-е годы наблюдался там, где евреев было особенно много, — в пределах отмененной черты, в частности и в особенности — на Украине.

Между тем Киев только приумножил свое лидерство — к 1939 году этнических евреев в нем было уже за 225 тысяч! И большинство — так называемые «зайды», т.е. новосельцы, приезжие, перебравшиеся в главный еврейский город России уже после отмены черты. И, разумеется, из черты. Многие, сделав карьеру в Киеве или Харькове, набирали в легкие воздуха и устремлялись еще дальше — в манящие Ленинград или Москву.

Мешпохи не отменялись, но горизонты еврейского бытия раздвигались стремительно. В школах и институтах еврейские мальчишки и девчонки учились вместе с украинскими, русскими, польскими и прочими парнями и дивчинами, влюблялись друг в друга, ссорились друг с другом, писали друг другу стихи[96].

До революции смешанные межнациональные браки у евреев были отмечены разве что в столицах империи (около 7-8 % перед Первой мировой). Но сразу же после Гражданской произошел скачок, особенно сильный — в Европейской части РСФСР, где доля таких браков в 1924 году составляла 17,4 у мужчин и 8,9% у женщин. К 1936 году эти показатели составляли уже 44,2 и 35,2%, т.е. приблизились к половине! Аналогичные уровни в Украине и в Белоруссии тоже росли, но были ощутимо ниже — в Украине (1924 и 1936 гг.) — 3,7 и 4,4 и 18,2 и 16,8% и в Белоруссии (1923 и 1937 гг.) — 1,0 и 2,7 и 10,3 и 14,7%.

Естественно, что преобладающими партнерами в смешанных браках с евреями в РСФСР были русские (1924 и 1936 гг.): соответственно 86,6 и 88,6% для евреев-женихов и 79,0 и 81,1 для евреек-невест. В Украине же доля украинцев существенно ниже (соответственно, 49,2 и 62,7% для женихов и 53,5 и 57,6% для невест, причем в 1924 году серьезными «конкурентами» женихов-украинцев были русские — 41,7%), Белоруссия заняла промежуточное положение[97].

Как бы то ни было, смешанные браки постепенно перестали быть исключениями и стали обыденностью. Вместе с тем и предубеждение против них оставалось сильным с обеих сторон, служа источником острейших внутрисемейных конфликтов. «Это что же получается? Мои внуки жиденятами будут?», — спрашивал один известный военный инженер Т.-Б. у своего сына-архитектора, собравшегося жениться — по любви! — на еврейке.

И женившегося на ней!

Репрессии начала и середины 1920-х годов — на фоне предшествующих и последующих — казались какими-то необъяснимо вегетарианскими: «философский пароход», «лишенчество» и т. п. Лейтмотивом было уточнение соотнесенности той или иной корпорации с классом-победителем.

К концу же декады мир провалился в кризис и притормозил. Сталин, ловя момент, бросился догонять — вот что такое индустриализация. Платить за нее можно было только золотом, лесом и, главное, зерном. И именно зерно стало главным источником твердой валюты для индустриализации.

Крестьянам же за зерно можно было почти ничего не платить, особенно если согнать их в колхозы (коллективизация), как следует и по-своему расселить (кулацкая ссылка) и, давя сапогом на кадык, отнять у них урожай (хлебозаготовки). Так что, не дожевав НЭП (вкусно, но долго), партия и государство первыми объявили классовую гражданскую войну — крестьянству.

То была следующая многоходовка:

1930 год. Начало коллективизации и отъема урожая у крестьянства — в ситуации большого урожая за этот год.

1931 год. Продолжение коллективизации и отъема урожая у крестьянства, но только теперь — в ситуации засухи и низкого урожая.

1932 год. Попытка того же самого, только теперь крестьяне уже поумнели и больше хлеба не дают.

Осень 1932 — весна 1933 года. Голод по всему ареалу хлебопашества. И реакция государства: «Ах вы, сволочи, прячете от нас хлеб, не отдаете, из дому от нас бежите!?.. Ну тогда мы придем к вам и накажем, сами все отберем, а вас запишем на “черные доски”, выставим на дорогах заградотряды. И вот тогда, кулачьё, будет у вас уже не Голод, а Голодомор!»

Что и произошло.

Александр Бабенышев (Сергей Максудов), один из историков-первопроходцев этой темы:

Факт голода... сегодня ни у кого не вызывает сомнения. Также бесспорно, что голод был прямым следствием политических действий правительства СССР. В первую очередь коллективизации. Отобрав у крестьян землю и скот, государство уничтожило заинтересованность сельского жителя в результатах труда и тем самым резко снизило уровень производства. При этом власть получила монопольное право распоряжаться всей сельскохозяйственной продукцией.

В этом страшном новом мире не существовало никаких обязательств государства перед сельским жителем... Период 1931-1933 годов был столкновением этих чудовищных правил и не готового им подчиниться селянства. Голод был кульминацией этой борьбы. Осознав, что сопротивление ведет к неминуемой гибели, сельский житель сдался.

В этой неравной битве правительством были изданы десятки законов и распоряжений, которые демонстрируют не только желание получить свою долю урожая, но и намерение наказать крестьянина, нанести ему чувствительный ущерб. Была запрещена торговля хлебом и зерном на рынках в областях, не выполнивших государственный план сдачи зерна...

Эти чудовищные приказы, очевидно, могут быть названы актами геноцида крестьянства, поскольку принимавшие их руководители знали, что их реализация приведет к гибели множества людей. Но невозможно согласиться с тем, что жертвами их были люди только одной национальности или граждане одной республики. В Украине под их действие равно подпадали и украинцы, и русские, и евреи, и болгары. Большие потери понесло население Крыма, не входившего тогда в состав УССР.

А украинская Донецкая область находилась в самой высокой категории снабжения, куда, кроме нее, входили только Москва и Ленинград...

Сильно пострадали от голода Ростовская область, Ставропольский и Краснодарский края, Среднее и Нижнее Поволжье, и Казахстан, где была в это время запрещена хлебная торговля. В то же время 23 января 1933 года был снят запрет с колхозной торговли хлебом в Киевской и Винницкой областях, выполнивших план хлебозаготовок. Таким образом, ни Украину, ни собственно украинцев нельзя выделить как отдельный объект геноцида. Они страдали так же, как и многие другие сельские и городские жители СССР, в одних случаях намного больше, в других — меньше[98].

Исторически это был геноцид хлебопашцев зерновых областей, но не одной лишь Украины, а также Крыма, Кубани, Поволжья, Урала, Западной Сибири и Казахстана. Понятно, что на аграрной территории, каковой Украина и была, в которой большинство населения — украинцы, они же будут доминировать и в статистике жертв.

Но такими же жертвами Голодомора были и другие хлеборобы! Среди них на Украине были и русские, и немцы, и евреи, последние — особенно в трех еврейских национальных районах на юге республики (Калининдорфском, Ново-Златопольском и Сталиндорфском[99]), а также в Киевской области, специализировавшейся, как это подметил Г. Касьянов[100], не на зерновых, а на технических культурах и получившей поэтому лишь минимальную помощь из центра.

То же можно сказать и о таком репрессивном инструменте, как «черные доски» — феномен, известный как на Украине, так и на Дону и Кубани. Это занесение целых районов, сельсоветов, населенных пунктов или колхозов в специальный список — в порядке их наказания за «саботаж» хлебозаготовок. «Черные доски» означали запрет для их жителей на торговлю излишками и на выезд за пределы своих репрессированных районов, что сопровождалось буквальным «огораживанием», т.е. блокадой территорий и изъятием зерна и продуктов питания у домохозяйств.