Павел Полян – Бабий Яр. Реалии (страница 122)
Между тем Холокост как научная проблема историографически не монолитен, он содержит в себе немало эмпирически непроясненных и, что в данном случае особенно важно, концептуально спорных и дискутируемых моментов. Это делает их игнорирование в «Нарративе» очень серьезным недостатком: «С кем вы, мастера культуры?!..», так сказать. Но не ищите в нем хотя бы указания на дискуссионность: ссылок, повторюсь, ни одной!
Анонимизация историографии возымела два пренеприятных следствия.
Первое. Ложное впечатление о том, что «Нарратив» — это канон, заведомо и наверняка вобравший в себя все самое главное в науке о Холокосте и отбросивший все второстепенное или сомнительное. Но это точно не так. На самом деле «Нарратив» — довольно неровный и внутренне противоречивый текст, в котором хорошо видны «швы» между вкладами разных, хоть и не названных авторов.
Второе. Такой подход смазывает содержащиеся в «Нарративе» конкретные фактографические ошибки и неточности, которых, в сущности, несложно было избежать. Например, отнесение отмены режимной дискриминации российского еврейства к февралю 1917 года, тогда как на самом деле указ Временного правительства вышел 20 марта (опубликован 21 марта), а по новому стилю это и вовсе апрель. А ведь отмена черты оседлости — не такая уж пустяшная и для киевских евреев дата!
Серьезные возражения вызывает и терминология. Например, «рóмы» в качестве эвфемизма «цыган»:
Ромы являются традиционно (однако далеко не всегда в современные времена) кочевой этнической группой, происходящей из Индийского субконтинента. Под этим названием они известны в современном англоязычном дискурсе, хотя не все ромы применяют это слово. Экзонимы
Такая инфильтрация мейнстрима западной политкорректности в научную среду довольно спорна и весьма опасна. Да, действительно, современные общественные организации цыган в Германии (возможно, и в других западных странах, но точно не во Франции и не в Восточной Европе, например) рассматривают термин «цыгане» как некошерный, коль скоро им активно пользовались национал-социалисты. Но им пользовались и до нацистов, пользуются им и сейчас в большинстве стран. В качестве альтернативы в той же Германии предлагается комбинация «синти и рóма» (это два самых крупных цыганских субэтноса). На каком-то этапе «синти» отпали, и в качестве универсального эквивалента «цыган» остались — «Рóма»[1220].
В этом их поддержали (точнее, этому не стали перечить) правительственные и международные организации, но категорически не поддержали ученые — историки, этнографы, антропологи, продолжающие пользоваться традиционной терминологией. Оставим в стороне неуклюжесть звучания слова «Рома» и его броскую омонимию, особенно в славянских языках. Семантически отказ от «цыган» и их замена «ромами» — то же самое, как если «евреев» величать «ашкеназами», тем самым попутно игнорируя «сефардов», «бухари», «крымчаков» и т.д.[1221] Польским евреям почему-то не приходит в голову потребовать от человечества отказаться по схожим мотивам от слова «жид», являющегося основным для обозначения польских евреев, но в более восточных славянских языках имеющего отчетливую антисемитскую коннотацию.
С проблематикой ложно понятой политкорректности граничит и еще один — и куда более принципиальный — момент. Это ощутимое по всему тексту «Нарратива» желание максимально смягчить проблематику украинского соучастия в Холокосте на Украине, в том числе и в случае Бабьего Яра. Последовательность и степень, с какими это проводится в «Нарративе», такова, что это уже не деликатно-дипломатический реверанс в сторону сегодняшнего молодого украинского национализма, а недопустимый крен в сторону неравноправного историографического сосуществования с ним, а точнее под ним. Когда вся команда МЦХ и так заряжена пониманием всемирно-исторической необходимости украиноцентризма и приоритетности интересов украинской идентичности, тогда уже никакой внешний «Вятрович» не будет нужен! Между тем в «Нарративе» нет ни слова о прямом участии ОУН в Холокосте, и это тем удивительней, что в авторском коллективе мы видим и Д.-П. Химку, крупнейшего специалиста по этому сюжету.
Названная «деликатность» проявляется подчас и довольно причудливо: так, сознательно работая с разными масштабами Холокоста, «Нарратив» де-факто игнорирует такой его реальный уровень, как общесоветский (т. е. масштаб СССР), что приводит к досадным неточностям и передержкам.
Противопоставление восточноевропейского Холокоста западноевропейскому как основанному на депортации сильно упрощено и на выходе искажает суть дела. Не следует забывать, что: а) в лагеря уничтожения (в терминологии «Нарратива» — «дальний Холокост») время от времени отправляли и с территории СССР — и не только с территории бывших польских земель, аннексированных СССР, в том числе из Галиции, но и из Минска, например; б) среди «локальных» жертв было немало евреев-беженцев из более западных районов и в) для польских евреев плечи депортации были довольно короткими, а в местах назначения их, как правило, ждала не ликвидация, а селекция.
В абзаце, посвященном советским военнопленным-евреям, странно было встретить такое утверждение: «По меньшей мере 50000 жертв были евреями». В свое время я установил и многажды опубликовал (с пояснениями), что было их не менее 80-85 тыс. чел. (а новейшие исследования показывают, что их было еще больше). Тогда почему же в «Нарративе» — 50 тысяч? Вариантов ответа два, и оба неприятные: или незнание — или игнорирование[1222].
Необычайно слабы, чтобы не сказать провальны, подглавки о военнопленных и об остарбайтерах — и это при том, что в авторском и рецензентском коллективах значатся подлинные специалисты в этих вопросах! Крайне поверхностны и страницы о положении евреев в послевоенном Киеве: историографически этот сюжет действительно разработан слабо, но серьезные материалы и публикации все же имеются.
Зато к удачам «Нарратива» я бы отнес попытку синхронизации событий Холокоста на разных территориях Восточной Европы, в частности бывшей Польши и оккупированных областей СССР: те глобальные и континентальные представления о Холокосте, которые нам оставил Рауль Хильберг в своем монументальном исследовании «Уничтожение европейских евреев» (1961), отнюдь не догма, накопилось немало фактографии, способной серьезно уточнить или дополнить эту общую картину.
Удручает, впрочем, удивительная поверхностность собственно анализа, в частности, демографических данных. Так, констатируя, что как в 1926, так и в 1939 годах в УССР проживало более 1,5 млн евреев, авторы не отмечают, что за межпереписной период число евреев в УССР и БССР уменьшилось (и произошло это главным образом из-за массовой еврейской миграции в Москву, Ленинград и другие индустриальные центры РСФСР). Тем характернее, что общеукраинский тренд еврейской «депопуляции» на Киев не распространялся.
Пропущен (а скорее проигнорирован) такой центральный для предыстории Холокоста эпизод, как письмо начальника Переселенческого управления при СНК СССР Е. И. Чекменева председателю Совета Народных Комиссаров В. М. Молотову от 9 февраля 1940 года. Вот его полный текст:
Переселенческим управлением при СНК СССР получены два письма от Берлинского и Венского переселенческих бюро по вопросу организации переселения еврейского населения из Германии в СССР — конкретно в Биробиджан и Западную Украину.
По соглашению Правительства СССР с Германией об эвакуации населения, на территорию СССР эвакуируются лишь украинцы, белорусы, русины и русские.
Считаем, что предложения указанных переселенческих бюро не могут быть приняты... Начальник Переселенческого Управления при СНК СССР Чекменев[1223].
«Нарратив» заканчивается наивным и прекраснодушным текстом, названным не без патетики: «Холокост как вызов». Это манифест той однобокой интерпретации Холокоста, которая свойственна современной западной традиции. Она с пониманием относится даже к такому тезису, что «присутствие» Холокоста в сегодняшней политической повестке передозировано. И это — при том что авторы «Нарратива» сами участвуют в проекте мемориализации Бабьего Яра — места, где уже десятилетия тому назад, казалось бы, не мог не возникнуть мемориал, но где его нет до сих пор! Впрочем, прикладной аспект — мостик к музеефикации — в «Нарративе» вчистую отсутствует, что для программатического документа МЦХ совершенно неприемлемо.
Неуместным довеском к той же повестке является тема коммунистических преступлений — еще один вклад «украиноцентризма» в «Нарратив». Коммунистическая система преступна и бесчеловечна, но не геноцидальна: разница между ней и национал-социализмом такая же, как между советскими и немецкими депортациями. В советском случае это жестокие и необоснованные репрессии, заедающие жизнь, но не отнимающие право на нее, в немецком — это тотальная ликвидация еврейского этноса. Сравнивать национал-социалистическую и коммунистическую диктатуры и правомерно, и необходимо, но не понимать и всю разницу между ними — как минимум ненаучно.