Павел Петунин – Пограничные были (страница 36)

Когда все закончили писать, Петька сказал:

— За активную переписку с родными и близкими наша палата получит благодарность от Ксюши. Ты, Сергей, обязательно будешь отмечен особо — такое письмище навалял! А тебе, отделенный Селюшкин, будет устроена головомойка — не письмо, а куцую телеграмму родил.

— Что родил, то и родил, это мое личное дело. И причем тут Ксюша?

— Переписка с родными — не только твое личное дело. От этого зависит еще и настроение родственников и некоторых других. Понимать надо!.. А Ксюша вот при чем: от комиссара госпиталя она имеет специальное поручение активизировать переписку раненых с родственниками, женатиков — с детьми и женами, холостяков — с родителями и невестами. Она отвечает за доставку почты раненым в палату и за отправку также. Усвоил?..

...Удивительно устроена память человеческая.

Селюшкин довольно четко помнил службу на дальневосточной границе, бои на сопке Безымянной. Но прошло время и как бы перетасовало тогдашние события и факты. Но все, что касалось Ксюши, помнил он в четкой последовательности, явственно, до самых мелких подробностей, — все ему представлялось значительным, важным, дорогим.

И Ксюша помнила все, начиная с самой первой встречи. И она при первой же встрече почувствовала какое-то смятение и всем сердцем расположилась к нему. Потом перевязка... И она, конечно, видела его письмо — легонькое, тощее. В отличие от других раненых, написавших увесистые послания, адресованные девушкам или женам, Селюшкин писал отцу. И это только усилило ее к нему расположение.

На второй перевязке он вел себя совсем по-другому. Был терпелив и молчалив. Она знала, как это больно — когда отдираешь прилипшие к ране бинты. Но он только морщился, покашливал и не обронил слова. После этой трудной перевязки Селюшкин поднес было ко лбу тыльную сторону ладони, чтобы вытереть обильный пот, но Ксюша придержала его руку:

— Обожди, Юра. У меня это лучше получится.

Селюшкин лежал на животе, поставив локти на подушку и опустив на раскрытые ладони подбородок. Ксюша осторожно снимала марлевым комочком с его лба липкий пот и нет-нет да прикасалась нечаянно к его лицу своими пальцами — теплыми, нежными. И от этих нечаянных прикосновений девичьих рук не то чтобы боль притихала, а становилось легче.

Марлевый комочек в Ксюшиных руках коснулся его бровей, и он закрыл глаза. А когда открыл их, встретился с глазами Ксюши — они были влажными, и в них застыла боль.

Жил и не подозревал до этого Селюшкин, что может быть на свете такой человек, как бы часть его самого, единственный, предназначенный судьбой только ему, и что встретит он его в дальней дали, на самом-то краю земли.

— Ты что это, Юра? — тихонько спросила она.

— Это хорошо, что меня послали служить на Дальний Восток. И заварушке этой у Хасана спасибо. А то как бы я жил, если бы не встретил тебя, Ксюша?

— Не сейчас, так позднее встретились бы...

В перевязочную бесшумно вошел главврач, плотный низенький старичок с бородкой. Это был знаменитый на Дальнем Востоке хирург. А в самом госпитале он был знаменит еще и тем, что беспощадно преследовал всяких вздыхателей, льнувших к молоденьким медицинским сестрам.

Тут же главврач почему-то смутился, деликатно кашлянул, сделал вид, что вдруг вспомнил что-то очень важное, и поспешно удалился...

Молодое тело, оно и есть молодое, — всякие болячки быстро заживают на нем. Через неделю Селюшкин мог уже безболезненно спать не только на животе, но и на любом боку и начал помаленьку осваивать костыли.

А Петька и минуты уже не мог просидеть в палате, уходил с таинственным видом, бойко стуча костылями, и часами пропадал где-то.

Непоседливого Петьку доставил как-то прямо в палату сам главный врач госпиталя. Он помахал увесистым пальцем и пригрозил внушительно:

— Имейте в виду, голубь прекрасный, у меня в дисциплинарном отношении права командира полка — запросто могу отпустить безобразнику после выздоровления десять суток гауптвахты. Так что прекратите поддежуривать у наших сестер! Им надо делом заниматься, а не шуры-муры разводить. Усвоили? Марш на свое место!

Петька проводил его хмурыми глазами и укоризненно покачал головой:

— До чего вредный старикан! Врач, да еще главный, а простого не понимает — может, от разговоров с сестричками раны быстрее заживают.

— Факт! — горячо поддержал Сергей.

— Скучно тут, мочи нет! Скорее бы в окопы, самураев колошматить!

Мысли такие стали приходить в голову и остальным обитателям палаты — надоедать им стало вольготное госпитальное житье. Вроде бы ну что человеку надо: и спит на мягкой чистой постели, и более или менее приличную еду получает всегда вовремя, и никакими делами-обязанностями не перегружают. Только ведь и дела — ходи на перевязки до полеживай... Так нет же! Постепенно подкралась ко всем тоска — и не по дому, не по родным тоска, — по своему отделению и заставе, по друзьям-товарищам боевым...

Как-то под вечер на пороге палаты появилась радостная Ксюша:

— Здрасте, хворенькие! Пляшите, кто может: самураи перемирия запросили!

— Как это — перемирия запросили? — хмуро удивился сибирячок.

— Обыкновенно. Теперь у Хасана не стреляют и в атаки не бросаются. Отвоевались!..

Несколькими днями позже та же Ксюша, счастливая, улыбающаяся, остановилась, по своему обыкновению, на пороге. Высоко над головой она потряхивала свертком газет:

— Здрасте, хворенькие! Здрасте, мои герои. Тут и вас кое-что касается, — и протянула все газеты Селюшкину. — На первой странице, Юра.

— Ого! Ласково и по имени называют некоторых! Тут чего-то не того, братцы!.. — вытаращил глаза Петька. — Не будь жмотиной, отделенный! Не станешь же сразу все четыре газеты читать, тем более одинаковые.

— Извини, Петро, увлекся... Шестерых из моего отделения наградили... И Синельникова наградили.

— Не тяни, давай газеты!.. Что он, герой особенный, твой Синельников?

— Особенный не особенный, а если бы не он, так я уже давненько бы отчитывался на том свете.

Но Петька эти слова пропустил мимо ушей. Так и впился глазами в газету — читал Указ Президиума Верховного Совета. Хотя все в палате были грамотными и тоже читали этот Указ, Петька кричал:

— Имеем Красную Звезду на геройской груди! И мой отделенный «Звездочку» имеет. Братцы, а наш Селюшкин-то и в самом деле герой — орденом Ленина отмечен!.. Выходит, наша палата сплошь награжденная!

Из угла раздался спокойный голос сибиряка:

— Не сплошь.

— Ничего, завоюешь, — утешил Петька. — А мне, ребята, очень хотелось орден иметь!

— Это точно, в нашем молодом возрасте орден иметь не мешает, — поддержал его Сергей. — Жалко, не скоро получим... Вышли бы мы с тобой, Петька, сейчас в коридор, у каждого боевой орден сияет на груди... Идем мы с тобой, молодые, красивые, а сестрички кругом ахают, некоторые в обморок падают...

Ксюша сидела на табуретке возле Селюшкина — как она прошла сюда от порога, никто не заметил.

— А ты выгляни за дверь — по всему коридору наши сестрички без памяти валяются. Пачками, — холодно и спокойно сказала Ксюша, подымаясь с табуретки. Она незаметно для остальных пожала Селюшкину руку. Поднялась — прямая, гордая, строгая. Сказала в сердцах: — До чего же вы еще мальчишки! До чего же вы еще глупые и зеленые!..

В палате долго стояла тишина, неловкая и гнетущая, даже не было слышно, как шелестит страницами неутомимый книгочей сибиряк. Петька снова углубился в газету и через некоторое время нарушил тишину:

— Братцы, а в газете-то кроме Указа есть еще кое-что интересное. Например, статья «Четвертая палата». Ну-ка скажи, товарищ Селюшкин, какой номер нашей палаты?

— Предположим, четвертый.

— Угадал! — Петька поднял палец. — Твоя прекрасная Ксюша наверняка не читала этой статьи. Пойду подскажу, пусть почитает для расширения кругозора. Будет знать, с кем имеет дело в четвертой палате! — и бойко застучал костылями к выходу.

И опять все уткнулись глазами в газету. Читая статью, Селюшкин где-то в подсознании услышал глуховатый тенорок полненького политрука, вспомнилось его обещание не писать такого, из-за чего пришлось бы краснеть героям его статьи. Написал он действительно без всяких прикрас. В своем деле политрук, видать, был воробей стреляный. Сначала признался, что писать о настоящих героях трудно — в силу их человеческой обыкновенности. Только тем и отличаются они от других, что у них повышенное чувство ответственности и долга. Политрук очень бережно рассказал о давнишней обиде Селюшкина на пишущую братию, когда молодой и бойкий газетчик расписал «пламенный взор» и «горячее сердце» колхозного бригадира, молодого коммуниста Юрия Селюшкина, сына участника гражданской войны. После этого политрук, по всему видать и сам вдоволь понюхавший пороху, очень точно и без словесного треска рассказал, как воевало отделение Селюшкина, и так точно передал обстановку в четвертой госпитальной палате, будто сам пролежал в ней несколько дней...

— А ты, Юрий Данилович, очень правильный человек, — признался вдруг молчун-сибиряк, бережно укладывая на тумбочку только что прочитанную газету. — Домой пошлю — пусть знают, какие герои бывают на свете.

— Эко хватил! Герои... — смутился Селюшкин. — И по отчеству-то зачем?

— А кого же, как не тебя, называть по отчеству? — Он легонько пристукнул по газете. — И вы, ребята, люди что надо! — Он обвел палату горящими глазами. Покачал головой. — Удивительно, однако, в жизни бывает! Лежат с тобой рядом парни, вроде бы обыкновенные, из такого же теста замешаны, как все. А ведь знаменитые теперь на весь Дальний Восток герои!