Павел Пепперштейн – Странствие по таборам и монастырям (страница 23)

Между тем это была молодая женщина баснословной красоты, причем красоты весьма необычной (как показалось Рэйчел), лет не более тридцати, что говорило о том, что она в очень юном возрасте произвела на свет своего сына, сделавшегося страстным ценителем индийской кухни.

Заметив, что Рэйчел оцепенело смотрит на лицо ее сына, по которому в этот момент полз красный луч, добираясь до его отстраненного глаза, молодая дама обратилась к Рэйчел, пользуясь тем, что затылок ребенка склонялся над едой, и она могла вести разговор над его головой.

– Вам не кажется, что эти лучи могут принести вред зрению? Искусство иногда бывает опасно для здоровья, особенно если речь идет о не вполне взрослом организме.

– Думаю, не больше вреда, чем на обычной дискотеке, – ответила Рэйчел неуверенно.

– Меня зовут Ванна Совецкая, – представилась дама, одарив Рэйчел обворожительной улыбкой. – А это мой сын Тедди. Как же так получается, Мо, – обратилась она через стол к Сэгаму, как к старому приятелю, – выходит, ты скрывал от нас очаровательную подружку?

– Скрывал-скрывал, а потом взял и показал, – сказал Сэгам, ощерившись.

– А по-моему, это не подружка, а прекрасная пагода, где живут ласточки! – заявил китаец и метнул в Рэйчел еще одну бумажную ласточку, состроив при этом гротескную похотливую гримасу. Его ужимки намекали на то, что он – простодушный монах из монастыря Шаолинь, пьянствующий в горной харчевне в ожидании того мига, когда враги нагрянут в харчевню, и тогда он сможет проявить чудеса боевого искусства.

Но Рэйчел не могла оторвать взгляд от рук обжорливого мальчика – обычных детских рук, тонкопалых и бледных, но орудующих ножом, вилкой или ложкой с какой-то удивительной быстрой плавностью, с удивительной отточенностью, не вязавшейся с небрежной угловатостью подростка. Рэйчел не могла отделаться от ощущения, что она видит эти руки сквозь стекло, сквозь тонкое зеленоватое стекло, но ведь не было там никакого стекла, кроме разве что бокалов со сладким и соленым ласси, которые Тедди то и дело осушал. Ванна Совецкая тем временем затеяла с Рэйчел необязательную беседу, но Рэйчел с трудом осознавала смысл ее слов и отвечала почти наобум – слишком гипнотизирующе действовал на нее малолетний гурман, хотя он не смотрел на нее, но нечто необъяснимое и незримое источалось его щуплым плечом. Впрочем, и Ванна не была чужда тому необъяснимому и незримому, что заставляло Рэйчел цепенеть. Трудно сказать, почему так случилось, но Рэйчел ощутила нечто вроде влюбленности в длинное лицо этой дамы, в ее удивительные глаза, огромные и лучезарные, в ее овальные бледные губы, выговаривающие английские слова лениво и вопросительно, причем слышался франко-американский акцент – так, наверное, изъяснялся бы Эркюль Пуаро, переселись он из своей родной Бельгии не в Лондон, а, скажем, в Филадельфию.

Все в этой даме было длинным и светлым: волосы, зачесанные назад, узкое, но все же просторное лицо, сверкающие глаза, шея былинной лебедушки, княжеский нос, являющий собой образец самой изысканной лицевой архитектуры, а также last, but not least, – руки, обходящиеся без колец, с неимоверно длинными пальцами, которые еще более удлинялись холеными и узкими ногтями цвета льда. Наряд дамы состоял из платья, сшитого из грубой серой ткани наподобие мешковины, а на ее голых плечах лежала абстрактная накидка, сверху бархатистая, серо-стальная, а с испода – испуганно-розовая, как кожа побледневшего от ужаса Наф-Нафа, прячущегося в крошечном, но чистом и опрятном домике. Бриллиант сиял в ее правом ухе, словно третий глаз, а левое ухо (при том, что ее уши продолговатой плавностью своих линий посрамили бы фараона) щеголяло простодушной стразовой серьгой в виде стеклянного рубина ценой в один евро.

– Тедди, хватит жрать! – внезапно сказал Сэгам, улыбаясь учтивейшей улыбкой. – Отвлеките его там чем угодно, иначе он лопнет. Попросите его предсказать что-нибудь из будущего, что ли. Знаешь, Рэйчел, Тедди умеет круто предсказывать будущее. Он родился в Филадельфии, поэтому мы называем его «филадельфийский оракул», но он и любого дельфийского за пояс заткнет.

– Лопну? Ты сказал, я лопну? – переспросил Тедди, внимательно глядя Сэгаму прямо в глаза.

– Ну да, как воздушный шарик. А что? Разве плохо? Хлоп – и все дела. Лучше предскажи какое-нибудь будущее, не хочешь?

– Я не лопну, – произнес Тедди.

Рэйчел впервые слышала его голос – обычный, детский, тусклый, еще не сломавшийся голос.

– Предсказание! Мы ждем пророчества! – Сэгам, кажется, подтрунивал над подростком.

– Я не лопну. Вот вам и пророчество, – ответил Тедди.

– А кто лопнет? Кто лопнет? Предреки, кто лопнет?!

По телу Сэгама пробежала какая-то микроскопическая конвульсия – то ли от любопытства, то ли от сарказма, то ли от возбуждения, то ли от дикой радости по поводу удачно складывающегося вечера.

Тедди вдруг медленно перевел взгляд своих крупных янтарных очей с лица Сэгама на лицо Рэйчел.

– Кто лопнет? – сонно повторил он несколько другим голосом, словно бы в его простом детском горле поселилась на несколько секунд заброшенная, но недобрая старушка. – Кто лопнет? Годика через два здесь, в Лондоне, ломкая евреечка-наркоманка Эми Уайнхаус, которую вы все нынче так обожаете, умрет. Она склеит тапки от передозировки, а ее место займет тупая, жирная, белокурая Адель. Эта пухлая идиотка споет как минимум одну гениальную песню под названием «Падение небес». И эта песня будет звучать в очередном кинофильме про Джеймса Бонда. В этом кинофильме в туманном и пустынном родовом гнезде Бондов в старинном поместье Skyfall среди болот английская королева испустит дух на руках изможденного агента. Еще через год во время концерта Адель будет убита на сцене стрелой, пущенной из зала. Оперение стрелы будет в форме сердца с надписью LOVE разноцветными буквами, а на смертоносном и разящем острие стрелы будет укреплена микробомба. И тогда убитая Адель действительно лопнет, то есть взорвется прямо на сцене. Вот кто лопнет, отвечаю на ваш вопрос, Морис Сэгам, если уж вы так любопытствуете. Боги, я слышу вас! – и Тедди неожиданно одарил Сэгама его же отзеркаленной улыбкой, скопировав ее с поразительным проворством: словно бы бронзовая мордочка голодного лисенка отразилась в лице белого фарфорового совенка, пучеглазого, но непростого.

В этот момент индусы внесли два небольших белых торта, похожих на совершенно заснеженные зиккураты, обросшие горящими свечами. До этого все сидели в мертвенно-ярком свете неонового плафона, но тут свет погасили, остались только огоньки свечей и нервно блуждающие красные лучи, а Глэдис Пиллс громогласно объявила всем, что намерена задействовать вспышку на своей камере, чтобы запечатлеть момент, когда братья Чемпены задуют свечи. Она также в категорической форме потребовала от братьев выпить на брудершафт и поцеловаться взасос – этот снимок она планировала поместить на обложку какого-то серьезного философского издания. Покладистые близнецы не стали отпираться, тем более Глэдис пользовалась уважением как маститый фотограф, и еще большим уважением пользовался русско-немецкий мыслитель, едко влюбленный в современность, чью новую книгу Глэдис собиралась украсить обложкой с фотографией целующихся близнецов. В церковном свете двух пылающих тортов братья осушили свои пивные бокалы, шагнули друг к другу, обнялись и в охотку поцеловались – словно хитрец-работяга, так и не задувший свои сорок с лишним свечей, впился губами в губы собственного отражения.

В этот момент полыхнул flash, и одновременно красный луч угодил Рэйчел в левый глаз, а в голый локоть ее правой руки остро ткнулась очередная бумажная ласточка, пущенная китайцем. И сразу же что-то ударило, грохнуло, брызнуло, покатилось. Братья-близнецы, не размыкая объятий, покачнулись и косо рухнули на край стола, и сразу же два обнявшихся тела тяжело соскользнули на пол, увлекая за собой торты, свечи, бокалы, крики…

К ним бросились, вспыхнул неоновый свет. Но близнецы были мертвы.

Спустя шесть часов Рэйчел впервые стала свидетельницей припадка – такие припадки иногда случались с Морисом Сэгамом в преддверии рассветов. Вряд ли юная англичанка способна составить медицински подкованное описание этих припадков Сэгама. Но в интересах нашего повествования заполучить именно медицински грамотное и максимально ответственное описание его припадков. Поэтому покинем на время юную англичанку, чтобы дождаться того мига, когда другой персонаж, обладающий должным медицинским образованием, снабдит нас описанием припадков Сэгама настолько подробным и тщательным, чтобы мы могли без зазрения совести ознакомить с этим описанием как бесчувственную публику, так и безумное научное сообщество.

Глава семнадцатая

Приключения желтого чемоданчика

Где двое или трое собраны

во имя Мое, там Я посреди них.

Символом, гербом и знаком Республики Радости был и остается желтый чемоданчик. Существует детская повесть шестидесятых годов под названием «Приключения желтого чемоданчика», и это очень увлекательная повесть, в которой желтый чемоданчик постоянно ускользает от своего хозяина, игриво переходя из рук в руки в духе просветленных фантазий того времени. Снят и фильм по этой повести, под тем же названием, причем он снискал популярность не меньшую, чем сама повесть.