Павел Пепперштейн – Мифогенная любовь каст (страница 38)

«Как по-писаному говорит!» – подумал Дунаев и понял, что человек этот совершенно сумасшедший. Это его как-то успокоило. А безумец тем временем все больше входил в раж. Лицо его налилось кровью, исказилось, плешь побагровела и взмокла от пота, волосы на затылке и висках встопорщились. Он говорил все громче, постепенно переходя на крик:

– Всюду обман устраивается! Этот цирк ебаный… и ветер… Ветер, ссаный ветер напустили! Захотели из меня мартышку на проволоке сделать? На потеху выставить? А тут еще заходит ко мне в магазин одна сволочь и шепчет: «А зеленого-то у них и нет!». «Что? – говорю. – Так на ж тебе зеленое, подавись! На, на тебе зеленое!!!»

Казалось, еще секунда и он забьется в припадке, но тут слепой вдруг снова перевернулся вокруг своей оси, виртуозно подбросил и поймал гитару, ударил по струнам и запел прежним, спокойным, прочувствованным и циничным голосом:

В парке Хуир распускаются розы, В парке Хуир сотни тысяч залуп. Снятся всю ночь неприличные позы, Снится мне дева, ебущая труп!

Литераторы расхохотались. Новая доза коньяка (явно не первая за сегодняшний день) еще больше взбодрила их.

– Идемте к Марье Степанне! – заголосили они. – Что мы, право же, выпиваем в этом-то свинарнике?

Они вышли из коттеджа и пошли по направлению к дому Волошина. Тени кипарисов стали длиннее и отчетливее – солнце над парком клонилось к западу.

Через несколько минут они уже сидели в центральной комнате волошинского дома. За высокими полукруглыми окнами шелестело море, а в доме, в полумраке, тихонько поскрипывала старая мебель, топорщились корешки бесчисленных книг. Пятно дрожащего света лежало на величественном лице египетской царицы Таиах, чья огромная маска висела на стене. Японские гравюры в темных рамах сдержанно пестрели своими свирепыми самураями, лодками, веерами, большеголовыми гейшами…

Они оказались в обществе нескольких женщин. Правда, хозяйки дома не было – она чувствовала себя плохо и лежала где-то в одной из верхних комнат. Женщины были какие-то осунувшиеся, грустные, немолодые. Одна зябко куталась в шаль и мелкими глотками отпивала кипяток из чашки. Другая неподвижно смотрела в окно, на море, тревожно наморщив лоб. На приход гостей они почти не обратили внимания. Коростылев достал из тайника бутылку. Разлив спиртное по стаканам, он принял искусственную позу чтеца и продекламировал:

Да, мы снова по ступенькам толстым Прокрались в породистый приют, Чтоб поднять торжественные тосты За детей, что к нам во тьме идут. Дети, дети, только не ударьтесь В темноте об острые углы! Осторожней лапоньками шарьте, Щупая серванты и столы. Может быть, вспотевшая ладошка, Вздрогнув, прикоснется к творожку, И во тьме шепнут тихонько: «Крошка! Здравствуй, крошка. Помни наш уют». Дети вздрогнут и уйдут устало, Сладко засыпая на ходу. Звон церквей и гулкий стон вокзала Их заветной дрожью помянут.

Дунаев почти не слушал его, думая о чем-то своем, но как только тот кончил декламировать, Машенька у него в голове немедленно сложила ответ (который Дунаев произнес вслух):

Может быть, мы слишком долго ждали, Слишком долго накрывали стол, И теперь в тревоге и печали Чувствуем, что гость уже пришел. А у нас уже повисли руки, Пыль лежит на тонких рукавах – Этот привкус соды, привкус скуки, Эта боль и этот тяжкий страх! Девушки играют еле-еле, Нежные затылки наклонив. Пьяный гость разлегся на постели, Ждет десерт из ракушек и слив. Что же медлят юные служанки, Не несут изысканный десерт, Чтоб на изукрашенной лежанке Гость уснул на много тысяч лет?

– Да, – задумчиво кивнул Пажитнов. – Социалистический реализм создан руками русских декадентов. Об этом не нужно забывать. – И он прочел, проникновенно растягивая слова:

Моча стекает по парче, А слезы – по коре березовой. Зверек, сидящий на плече, Сосет кусочек кожи розовой, И так высок наш небосвод, Где скачет тенью раздраженной Освобожденный от забот Зеленый лыжник обнаженный. Зеленый мир его чудес – Обманы, ключики, замки… Гори, гори, стеклянный лес! Целуй, целуй его в виски! Твой бакалейный магазин Стоит, запущен и закрыт. И лишь гниет на дне корзин Забытый всеми Айболит.

При упоминании об Айболите Дунаева передернуло, как от тока. Он встал во весь рост, причем торс его качнулся, словно чугунный, а девочка в голове пропитала «могилку» холодным и дрожащим светом, похожим на свет ночного дежурства в больнице. Литераторы как будто чуть съежились, почувствовав, что им наконец-то удалось задеть гостя за живое. Глаза их заблестели веселее от любопытства. Лица женщин, напротив, стали еще более суровыми и усталыми.

– Не меняют внучку на дочку, – начал декламировать Дунаев слегка изменившимся голосом, –

Если ей захотелось пить!