Павел Пепперштейн – Бархатная кибитка (страница 82)
Эта глава вращается вокруг давно отсутствующего огромного шарообразного тела – тела Заходера. Пусть он встроится в мифогенную гирлянду: болтливый эмбрион, микроскопический монаупр, белый дикобраз, сомнамбула, медиум, старая колдунья, горбун, змеелов, малолетний философ с четырьмя ногами, девочка-даун, охотник… Как же обойтись в такой гирлянде без гигантского толстяка, обожающего запивать ледяную ветчину холодным апельсиновым соком?
Глава сорок вторая
Второе детство
Создатель Чебурашки оказался человеком крайне энергичным и деловым. Как бы в нем постоянно что-то бурлило: то и дело осеняли его идеи, которые самому ему казались крайне коммерческими и прагматичными. Наверное, таковыми эти идеи и были на самом деле. Казалось, он игнорирует тот факт, что все мы живем в расслабленном и созерцательном мире позднего социализма конца семидесятых годов двадцатого века – ну или начала восьмидесятых уже, не помню точно. Как бы он пребывал в некой воображаемой Америке, где все охвачены духом предпринимательства. Выглядел он как советский деловар: кожаный пиджак, джинсы, ботинки с острыми носами, острый нос, копна курчавых волос. Азартно блестящие глазки. Облик этот дополнялся деталью, которой не могли похвастаться иные советские писатели, даже высоко стоящие в кастовой структуре советского литературного мира, – у него была машина с личным водителем. Входя в нашу квартиру на Речном, он уже в прихожей начинал возбужденно рассказывать об очередном своем коммерческом проекте, который в ближайшем будущем принесет ему много денег. Как-то ему удавалось так об этом рассказывать, с таким удивительным пылким задором и при этом с какими-то заговорщицкими ужимками, создающими у слушателей ощущение вовлеченности в некое общее дело, что всем начинало казаться, что очередной гениальный коммерческий проект обогатит не только Успенского, но и всех присутствующих. Конечно, всех это слегка и приятно будоражило, но в целом все наши круги были тогда так глубоко погружены в метафизическую проблематику, что такой вот предпринимательский экстаз выглядел несколько дико на сияющем трансцендентном фоне тех лет. Хотя в этих наших (или близких к нашим) кругах и присутствовали тайные дельцы, подпольные богачи в духе Корейко, секретные коллекционеры и продавцы икон, но разговоры о бизнесе как-то не были в ходу и звучали нечасто, так что Успенский со своим деловизмом казался экзотической пташкой, охваченной энергичным бредом.
Своего маленького ушастого Чебурашку он видел в облике гигантской дойной коровы, из которой следовало постоянно выжимать прагматическое молоко. Это было не так уж просто осуществлять в слабо коммерциализованном советском мире, хотя вся страна знала и обожала Чебурашку и прилагающегося к нему Крокодила Гену, везде (да и до сих пор так) – в детских поликлиниках, в детских садах, в кафе – виднелись изображения этих персонажей, везде валялись игрушки, их воплощающие, мультики о Чебурашке не сходили с экранов телевизора, и во всем бескрайнем Советском Союзе люди, нажравшись водки или на худой конец компота из сухофруктов, орали песню Крокодила Гены:
В Америке такой человек сделался бы богат, как Дисней. Успенский это понимал, и его беспокоила мысль, как бы так вывернуться, чтобы отловить сквозь советские облака американоподобный коммерческий флюид. Кажется, ему это удавалось – в скромных советских масштабах, естественно. Согревала каким-то образом далекая Япония, где тоже полюбили Чебурашку. К Чебурашке присоединилась следующая творческая удача – дядя Федор, пес и кот. Диалог почтальона Печкина с галчонком до сих пор знает наизусть каждый постсоветский человек. Я, конечно, тоже очень любил эти сказки Успенского, хотя мультик о Чебурашке недолюбливал: я уже говорил о своем прохладном отношении к кукольным фильмам. К тому же этот мультик пронизан дикой меланхолией. Это казалось мне странным, ведь я знал Успенского как очень бодрого, веселого и совершенно не меланхоличного человека. Но это была не его меланхолия, это была общая меланхолия, присущая вообще всей советской детской культуре, – об этом я еще скажу пару слов.
Мне особенно нравилась его менее популярная сказка «Гарантийные человечки». Это о том, что в предметах бытовой техники (утюгах, холодильниках, пылесосах, стиральных машинах, соковыжималках, телевизорах, радиоприемниках и так далее) имеются тайные обустроенные комнатки, где проживают микроскопические человечки, типа, такие технические гномики, которые надзирают за исправной работой агрегата, чинят его изнутри в случае поломок и тому подобное. Живут они в этих объектах до тех пор, пока длится техническая гарантия. Затем уходят и переселяются в новый агрегат. Только в настенных часах Буре (у которых вечная гарантия) постоянно проживает микроскопический часовщик. Отличная сказка. Я нередко присматривался, прочитав ее, к бытовым агрегатам, желая обнаружить в них спрятанную комнатку.
Ира Нахова была красивой и талантливой девушкой, так что ничего нет удивительного в том, что она нравилась Успенскому. Но, учитывая его business thinking, не следует также забывать, что мама Иры была директором издательства «Детская литература». Раньше это издательство называлось «Детгиз», и под этим именем оно и существовало в нашей тогдашней жизни. «Детгиз» – это была могучая и чрезвычайно значимая структура, находящаяся в эпицентре советской индустрии детства. Так что, влюбившись в Иру, Успенский ни на секунду не отклонился от своих магистральных интересов. Роман с дочкой директора, естественно, укреплял его и без того прочные позиции в мире детского текста.
Надо бегло обрисовать и других детских писателей, коллег моей мамы, с которыми мы тогда общались.
Почти столь же деятельным, предприимчивым и прагматичным, как Успенский, был писатель Гриша Остер (в девичестве Остеррайх), написавший книжку о микробе. Он еще тогда не написал свои знаменитые «Вредные советы», но и его предшествующая сказка о микробе была великолепна. Микроб (кажется, его звали Боря или Ося) не сидел без дела. Он работал микробом в кефире. Каждый день он шел на работу на кефирную фабрику, погружался в молоко и вместе с коллегами перерабатывал молоко в кефир. За это микробу платили зарплату. Этот микроб так сильно впечатлил меня, что спустя многие годы я написал стих, ему посвященный.
В общем, Успенский и Остер – это были такие легкие, подвижные, деловитые, фонтанирующие кузнечики. Каста Зеленых цикад – так я их про себя называл (о касте Черных цикад, возможно, еще расскажу, если еще не рассказал). Но встречались и иные типы среди детских литераторов: таежные хулиганы, медведи-шатуны, глубинные буреломные фрики. Именно таким буреломным фриком был писатель Гена Снегирёв: легенды о его выходках бродили по Москве. Он тоже был человеком предприимчивым и деловым, но, в отличие от своих легкокрылых коллег, Гена дела свои делать любил не на трезвую голову. Иначе говоря, он мощно выпивал, не теряя, впрочем, ни формы, ни хватки. Половину времени проводил он где-то в глубинке, шатаясь по далеким лесам с ружьишком и со странными глухоманскими товарищами (он и писал свои детские книжки о лесах, о лесных животных), а оставшуюся половину тусовался в Москве в виде вполне благоустроенного, но крайне отстегнутого дервиша и хулигана. Однажды, например, он повел своих знакомых иностранцев показывать им здание ЦК партии. Вообще-то туда входить просто так было нельзя, но Гена с утра принял на грудь и ощущал себя неостановимым берсерком. На входе их не тормознули почему-то, они вошли и стали там расхаживать, громко болтая. Но все же не вполне предполагалось, что скромный детский писатель в подпитии, да еще и с иностранцами, может просто так, с нихуя, зайти в эпицентр советской власти. Поэтому вскоре нарисовался какой-то типок в сером костюмчике, который аккуратненько подгреб к этой группе – выяснить, кто такие и по какому праву тут разгуливают. Гена повернул к нему свое опухшее красное лицо и спрашивает:
– Ты коммунист?
– Коммунист, – несколько растерянно отвечает типчик.
– Ну вот тогда возьми да и ляжь тут пятиконечной звездой! – распорядился Гена, указывая пальцем на мраморный пол вестибюля.
Это было еще самое нежное из совершаемых Геной деяний, но, как ни странно, все ему сходило с рук. Древнее уважение к юродивым, видимо, играло в этом случае свою роль.
Другим таким дервишем-фриком в тогдашней Москве был нелегальный художник Анатолий Зверев, весьма культовая фигура в мире московского андеграунда. Зверев обладал репутацией живописца-виртуоза, он писал жирные экспрессивные картины пастозным маслом, картины эти уже тогда пользовались успехом у коллекционеров. Сейчас существует в Москве Зверевский центр – как бы отдельный музей этого художника. Но в те годы Зверев славился не только экспрессивными полотнами, но и не менее экспрессивным поведением. Например, он любил поступать вот как: узнав, что в кинотеатрах запустили новый фильм, пользующийся популярностью у зрителей, Зверев покупал девять или семь билетов в одном ряду, где-нибудь в центре зала. Располагая большим количеством красивых знакомых девушек, которые относились к нему с уважением и готовы были участвовать в его авантюрах, он приглашал восемь или шесть из их числа на киносеанс. Девушки заранее знали, что произойдет, они были его сообщницами. Важно было, чтобы все они пришли очень нарядные, модные, ухоженные, с заботливо сделанными прическами на головах, с украшениями, в красивых платьях и ожерельях, в каких-нибудь суперсапожках из мягкой замши на высоком каблучке. Они рассаживались в центре зала – Зверев посередине, по одну сторону от него четыре или три девушки, по другую сторону тоже четыре или три. При этом они между собой не переговаривались, делали вид, что пришли порознь и друг друга не знают. Естественно, остальным посетителям кинозала и в голову не могло прийти, что эти холеные барышни могут иметь какое-либо отношение к затрапезному бородачу алкогольно-бомжового покроя, который восседал между ними. Сеанс начинался. Дождавшись какой-либо сцены в показываемом фильме, полностью лишенной сексуального содержания… В советских кинотеатрах и так не показывали фильмов с откровенными сексуальными сценами, но Зверев выбирал для таких походов фильмы, подчеркнуто лишенные даже намека на эротизм. Итак, дождавшись какой-нибудь большой сцены – например, сцены битвы, или сцены, где рабочие работают в заводских цехах, или сцены, где бандиты собираются ограбить поезд, – Зверев доставал из штанов свой хуй и начинал дрочить, внимательно глядя на экран. Сидящие справа и слева от него девушки увлеченно смотрели фильм, ни единым жестом или взглядом не реагируя на вызывающее поведение приземистого бородача. Остальные зрители попадали в ситуацию когнитивного диссонанса и сильно охуевали: они поначалу как бы не могли поверить своим глазам. В такой ситуации человек непроизвольно ожидает, что первая реакция (возмущение и т. д.) поступит от людей, сидящих ближе всего к дрочащему. Но девушки оставались невозмутимы и безмятежны. В какой-то момент загадочного мастурбатора все же выводили из зала, а за ним, к великому изумлению всех сидящих в зале, гордо вскинув красивые головы, удалялась вереница чудесных девушек.