Павел Пепперштейн – Бархатная кибитка (страница 77)
Вскоре Ваня с Владиком стали снимать вместе квартиру на Арбате. В той квартире мы тоже нередко воспаряли духом. Владик в тот период очень ответственно относился к подготовке трипов, он выстраивал целую декорацию с подсветкой, с какими-то неимоверными кисейными занавесками, звездами из фольги, фотографиями, спрятанными светильниками и прочим. Он мог целый день потратить на заботливое оформление пространства, предназначенного для коллективного психоделического переживания, но ирония заключалась в том, что внутри самого переживания он превращался в некое существо наподобие тапира, которое ходило по комнате на четвереньках, сопело, издавало нечленораздельные звуки явно нечеловеческого типа. И это загадочное животное, довольно упитанное и громоздкое, очень быстро разрушало в процессе своего четвероногого блуждания по комнате ту изысканную декорацию, которую он сам же так ангажированно изготовил. Он обрушивал светильники, он срывал кисейные занавески, закутываясь в них в образе дезориентированного тапира, но самое ужасное – он неизменно добирался до точки, где несколько штепселей воткнуты были в электрические розетки, и там он выдергивал их все до одной, в результате чего бережно иллюминированная комната погружалась в полную тьму, а также замолкала музыка – и это уже была подлинная катастрофа! Потому что поток свободных диссоциаций суть процесс уязвимый и капризный, всецело зависящий от той реки звуков, которую обычно называют музыкой, а также зависящий от источников света, которые должны быть в какой-то степени завуалированы, в стиле детской ночной лампы или же в стиле рождественского огонька. Но без этой лампы, без этого огонька не так уж просто погрузиться во внутренний иллюминированный коридор. Если же вдруг свет гаснет и музыка обрывается, тогда тебя может резко вышвырнуть из пространства полета и зашвырнуть в какой-то непостижимый тупичок, а тут еще в этом тупичке почему-то тусуется некое животное. Остроумная Элеонора называла такую форму Владикиного поведения «ходить свиньей». Но свинья – это все же нечто более или менее определенное, а в таких вот ситуациях ты сталкивался с совершенно неопределимым четвероногим другом, который настолько четвероног, что уже как бы и не друг, а просто дезориентированный тапир.
Почему же он в этом состоянии каждый раз выдергивал штепсели из электрических розеток? Ответ на этот вопрос потребует глубокого психобиофармаонтоаналитического исследования, к которому я в настоящий момент не готов. Скажу одно: реально можно было в таких ситуациях отловить некоторые зубодробительные аспекты психоделического ужаса. Охваченный этим ужасом (я совершенно не помнил тогда и никак не мог сообразить, что это Владик просто ходит по комнате на четвереньках во тьме, вместо этого я мучительно спрашивал себя: «Что это за животное? Как оно здесь оказалось?»), я как-то раз заставил себя встать (что было непросто, тело-то было довольно глубоко анестезировано) и выбраться из комнаты, а после сразу же выбраться из квартиры, оставив друзей своих прозябать во тьме наедине с тапиром или же с трансцендентным кабанчиком.
Я оказался стоящим на лестничной площадке старого дома на Арбате. Тут я осознал, что не готов еще выйти на улицу – слишком вынесенное было состояние. Все стены здесь были плотно исписаны и изрисованы. Видимо, постаралось младшее население дома: дети, подростки и бойкое юношество. Еще один протоинтернет, наскальный чат: все, что волновало сердца и мозги юных жильцов и гостей этой лестницы, выплеснулось на эти стены в виде черных, синих, красных, зеленых, рыжих надписей и рисунков, сделанных маркерами, авторучками, кусочками угля и кирпича, выцарапанных ножом и даже кое-где намалеванных грубой масляной краской.
Цой жив, Винт – говно, Маша сосет у всех, кони козлы, Катя + Гоша + Тоня = любовь, Здесь были Лена и Толик из Сергиева Посада, хую все до пизды, Металлика, Аня соска и давалка, я ебу школу, Борян пидарас, Все кто здесь пишет мудаки, Женя позвони завтра, СУКА и БУКА, Рок рулит, ЦСКА, Катька и Верник дураки и мандавошки – ну и так далее. Все эти тексты, эмблемы, наскальные изображения, криво начертанные номера телефонов наслаивались друг на друга, образуя нечто вроде хаотического узора. Я все стоял словно замороженный и взирал на этот узор – и тут он стал отслаиваться от стен и плыть на меня. Уже прямо в воздухе висели эти буквы и знаки. Посмотрев на себя, я в глубоком ахуе увидел, что на моих руках, рукавах, на моей одежде – везде распространяется эта вязь. Я заставил себя выйти на улицу. Но и здесь все было исписано: тротуары, фонари, витрины магазинов, стоящие в витринах манекены и самовары… Мимо меня пробежала кошка. На ней было четко написано красными буквами: «я люблю Лену» и нарисованы сердце и хуй.
Прошло не менее двадцати минут, прежде чем окружающая меня реальность стала медленно и как бы неохотно очищаться от подъездного палимпсеста.
В конце девяностых я перестал пользоваться лифтом. Соответственно, шляясь по гостям, я поднимался по лестницам в самых разных домах. И везде, на каждом этаже, прилежно изучал эти настенные надписи и рисунки. Восхождение на девятый, к примеру, этаж могло занять у меня минут сорок: настолько поглощало меня это изучение. Тогда же я придумал выставочный проект с научно-исследовательским привкусом: представьте себе музей современного искусства где-нибудь в Германии. Экспозиция развернута в девяти, скажем, залах. В каждом зале на стенах бережно воспроизведены рисунки и тексты, обнаруженные на стенах лестницы одного какого-нибудь многоквартирного дома на окраине Москвы. Каждый зал соответствует одному этажу дома. Таким образом мы как бы оказываемся в многоэтажном доме, который вдруг положили горизонтально. Возле стен – пюпитры, на которых дотошный перевод каждой надписи на немецкий с подробными комментариями, тщательно разъясняющими немецкому зрителю все аспекты и реалии, связанные с данной надписью. Такой проект имеет смысл делать только за границей: момент перевода и научного комментирования, обращенного к иноязычному зрителю, играет в данном случае решающую роль.
Проект этот я не осуществил. Даже ни разу не предложил его ни одному музею. Почему? Не знаю. Забыл, наверное. А деревянный домик в Дегтярном переулке снесли в начале нулевых. Теперь там громоздится какая-то мерзкоглядная херь. Ладно, извините. Никак не думал, что закончу инвективами эту благостную главу моих благостных воспоминаний.
Глава сороковая
Масонская ложа
Этот молодой человек, учившийся вместе со мной в старших классах нашей школы, был высок и хорош собой, но корчил из себя таинственную личность, чуть ли не сумасшедшего. Время от времени разражался тихим, всхлипывающим, «безумным» смехом. Глаза у него бегали, имитируя нечистую совесть, и вид был крайне лукавый. Я никогда не питал к нему особенного доверия, хотя разговоры с ним меня не тяготили. Скорее наоборот, я любил слушать его недомолвки и намеки на всяческие тайные организации, в которых он якобы состоял. Поэтому я нисколько не удивился, когда услышал от него про будто бы существующую в городе масонскую ложу. Я отнесся к этим его полушептаниям так же, как относился к персидским сказкам. То есть с восторженным недоверием. Однако я и не подумал отказаться, когда получил от него приглашение на тайное собрание ложи. Я решил, что там я смогу понаблюдать за множеством всяческих типов, одержимых идеей соорудить для себя тайную, скрытую от других жизнь в некой конспиративной организации. В условленный день мы покинули темное кирпичное здание школы и отправились в другой конец города. Там мой спутник без труда разыскал довольно старый и обшарпанный дом, стоящий углом посреди большого двора, засыпанного снегом. Мы вошли в железную дверь, крашенную красной краской, с надписью ЖИЛТОВАРИЩЕСТВО, спустились на несколько ступенек вниз, и тут я заметил, что мой приятель остановился и накалывает на лацкан своей шубейки маленький позолоченный значок. Справившись со значком, чья булавка оказалась наполовину оторвана и еле-еле держалась, он вынул второй значок, точно такой же, и приколол его к воротнику моего серого пальто. Я рассмотрел значок, но ничего интересного в нем не обнаружил. Обычнейший блестящий значок, какой можно купить в любом табачном киоске, изображающий белочку, грызущую орех. Глаз у белочки из зеленого бисера. Конспиративные уловки рассмешили меня, но мой спутник, тоже посмеиваясь своим «больным» смехом, объяснил, что «так нужно». Если бы я отказался приколоть белочку, путь в масонскую ложу был бы для меня закрыт. Я вспомнил о старинном перстне с мертвой головой Адама, каковой является принадлежностью масона в «Войне и мире», и этот контраст между перстнем и дешевым значком показался мне в тот день чем-то, напоминающим об удачном анекдоте, рассказанном во время просмотра тусклого рисованного фильма, где определенную роль играет северное сияние. Я сказал об этом моему спутнику, но он продолжал стоять на ступеньках полутемной лестницы, как будто чего-то ожидая. Вокруг было довольно грязно, стены выкрашены наполовину в темно-зеленый, а наполовину в серый цвет, где-то внизу горела лампа. Я все еще смеялся. Теперь, вспоминая об этом, нахожу, что смех этот был довольно неуместен в той ситуации. Мимо нас вниз по лестнице прошли несколько молодых людей, невзрачных, с тревожными лицами. Они внимательно осмотрели нас, но не сказали ни слова. Мы последовали за ними. В маленьком тесном коридоре стоял только крошечный столик на шатких ножках, за которым сидел невысокий человек. Перед ним на расстеленной газете (столик весь был в известке) лежала раскрытая книга с разлинованными страницами, и он что-то тщательно записывал туда. Его лысина отражала свет тусклой электрической лампочки. Рядом с ним стоял включенный радиоприемник, откуда доносился вибрирующий голос, поющий: «Мне хочется небо разжечь».