Павел Пепперштейн – Бархатная кибитка (страница 70)

– Ну что же, привет, – наконец ясно произнес четырехногий парень. Голос не холоден и не горяч. Пожалуй, слишком ясная дикция – сын преподавательницы. – Как тебе мои ноги? Такого еще не видел, да? Хочешь, познакомлю тебя с ними? Я дал им имена. Этих зовут Билл, Реджинальд и Анна. – Он указал на колени трех своих полноценных ног.

Этот жест сообщил голым коленкам характер неких пустых лиц. Я чуть было не кивнул этим лицам, словно бы и в самом деле меня представили каким-то пустоликим персонам.

– А эту? – спросил я, указывая на не вполне развившуюся конечность.

– А эту я называю Тень. – Он не без нежности погладил Тень кончиками пальцев.

– А почему у тебя одна нога носит женское имя?

(Я не смог придумать другого вопроса.)

– Может, она и есть девчонка, эта нога? – улыбнулся он, давая понять, что не чужд шутливости. – А впрочем, Анна не только лишь женское имя. Так, если помнишь, звали одного из двух иудейских первосвященников, которые подначивали Пилата, чтобы он приговорил Иисуса Христа к распятию. Но для распятия мне, пожалуй, не хватает еще одной ноги. Пока что речь идет всего лишь о четвертовании, так сказать.

Последняя шутка показалась мне чересчур мудреной, но все же в этот момент я подумал, что мы и в самом деле, возможно, подружимся. Мы помолчали. Он постукивал ногтем по корешку недочитанной книги. Я же воспользовался паузой, чтобы окинуть взглядом его комнату (на самом деле мне просто хотелось отвлечься от созерцания его ног). Я заметил, что он располагал предметы по формальному признаку. В одном углу стоял круглый стол, освещенный ледянистым светом шарообразного ночника. На этом столе группировались шары, окружности, диски – лежал цветной обруч, несколько мячей, шарик для пинг-понга, стоял глобус, вокруг которого были разложены несколько черных виниловых пластинок. Виднелось блюдце с клюквой в сахаре – белоснежные шарики, издали смахивающие на жемчуг. В другом углу – большой прямоугольный стол, где лежали вещи прямоугольной формы: книги, альбомы, какие-то коробки. В центре комнаты он установил легкий треугольный и трехногий столик, на котором блестели маленькие свинцовые пирамидки. Я поискал глазами четвертый стол, который соответствовал бы функции Тени. Четвертого стола не было. По всей видимости, его заменяла собой крупная черная плетеная корзина овальной формы, где лежало нечто аморфное: какие-то темные тряпки.

– Ты читал Юнга? – внезапно спросил он.

– Пару лет назад я мечтал стать юнгой на парусном судне, – уклончиво ответил я.

Кажется, он не вполне расслышал мою жеваную шуточку.

– Вот и правильно, – кивнул четырехногий, – некоторые утверждают, что Юнг – не вполне подходящее чтиво для парней нашего с тобой возраста, ну а как же тогда его фамилия? Я вот считаю его превосходным писателем для юношества.

– Угу, – поддакнул я.

– Позволь мне тебе кое-что прочитать вслух. Один небольшой отрывок. – Он снял с колена книгу, полистал. Это был Юнг, конечно.

– Четыре – символ целостности, а целостность играет значительную роль в мире образов бессознательного; победа четырехногого существа над трехногим вовсе не является неожиданностью.

Зачитав эту цитату, он поднял на меня свой внимательный взор:

– Юнг указывает на недостаточность числа 3, он указывает на изъян триады: троичности мало для понимания целостности человеческой личности. Только четверица предполагает возможную полноту идентичности, структуру цельной личности, то, что Юнг называет Selbstheit. Эта полнота создается соединением трех однородных элементов с одним гетерогенным, 3+1. Причем 3 означает единство христологической личности, в то время как четвертый, как только вводится, изменяет всю структуру личности: она получает дополнительное измерение, которое Юнг называет Тенью. И что ты по этому поводу думаешь?

Я тупо пожал плечами. Я ничего не думал по этому поводу.

– Я увлекаюсь философией и аналитической психологией, – заявил он, – а ты чем увлечен?

– Филателия, нумизматика, рисование, – ответил я.

– Нумизматика – это хорошо, – кивнул он, оставив филателию и рисование без внимания. – Значит, ты любишь деньги?

«Да, я люблю деньги», – согласился я. Думал я в тот момент о том, что русское слово «деньги» происходит от тюркского «теньга», то есть тень Га. Кто таков этот Га и насколько далеко простирается его обширная извивающаяся тень? Должно быть, Га – это имя некоего бога или божка, но каков нрав этого бога и какова опекаемая им область бытия (или небытия)? Колено его недоразвившейся ноги (той, что называлась Тенью) было значительно меньше остальных, как будто ребенок затесался в небольшую компанию взрослых.

– Я люблю деньги, но еще больше я люблю клюкву в сахаре, – сказал я.

Он сделал приглашающий жест в сторону блюдца с жемчужинами. Я съел все сладко-кислые шарики. Сахарные скорлупки звонко раскалывались под моими зубами, обнаруживая заветную ягоду, несущую в себе терпкую и пронзительную кислинку, должно быть, принадлежащую к информационному миру таинственных болот. Звук этого раскалывания наполнял мою голову, позволяя мне игнорировать очередные философские домыслы моего нового приятеля, которые ему нравилось излагать в просторных недрах его комнаты, где постепенно сгущались синие сумерки. Снегопад за окном сделался плотнее, пушистее. За пеленой падающего снега затеплились рыжие окна ближайших сталинских зданий. Расправившись с шариками, я ушел домой. Так началась наша короткая дружба.

В последующие дни я иногда заглядывал к нему после уроков английского. Его мозг (видимо, как-то по-особенному связанный с его ногами) был столь развит, что я, скорее всего, не казался ему таким уж интересным собеседником – я мыслил тогда (как, впрочем, и сейчас) в русле детской игривости, а хотелось ему, думаю, нешуточных и подлинно глубоких дискуссий, к которым я был совершенно не способен. Впрочем, выбора у него не было, я сделался его единственным приятелем в тот период, к тому же ему вдруг понадобились мои рисовальные способности.

Как-то раз я зашел к нему: он уже меня поджидал в своем утлом кресле, а на столике перед ним стояла баночка черной акриловой краски, а также стакан с водой, и лежали две кисточки. Он был по-прежнему в джинсовых шортах.

– Говорят, ты умелый рисовальщик, – начал он, глядя на баночку с краской, – рисуешь себе и в ус не дуешь. А вот философу нужны собеседники. И они у меня есть. Ты знаешь их имена. Зовут их Билл, Реджинальд, Анна и Тень. Четверо. Да и куда больше? Сижу с ними, как Иов среди старцев. Только они все молчат. Да и как им не молчать – у них ведь и нет ни глаз, ни ртов, ни ушей. Могли бы похрустывать изредка, но для этого я слишком молод. Ты нарисуй-ка им лица, Пашулька. Хочу, чтобы у них появились глаза, уши и рты. Пусть даже и нарисованные, что с того? Ведь мы живем в символической реальности – или я пургу гоню, Паш? Хочу, чтобы они увидели мир и делились со мной своими суждениями.

Я молча кивнул и сразу же взялся за работу. Честно говоря, я был рад его просьбе: мне хотелось хоть что-нибудь хорошее сделать для этого умного парня, обездоленного своей спецификой.

Я нарисовал на его коленях четыре лица: глаза, носы, уши… Волосы я рисовать не стал, и они все так и остались лысыми, как физик-ядерщик на портрете.

Биллу я сообщил облик нейтрального молодого человека – задумчивого, с застенчивой улыбкой, взирающего на мир сквозь полуприкрытые веки. Реджинальд был постарше, слегка желчный, тонкогубый, не лишенный аристократизма и общей нервозности, однако явно проницательный и остроумный, судя по поджарым изгибам его скул. Анну я изобразил девочкой. Мне не хотелось рисовать на коленке подростка старого первосвященника, который к тому же был недругом Иисуса Христа. Вместо этого негодяя – лысая девочка с широко распахнутыми глазами, словно бы глубоко чем-то изумленная, но отнюдь не испуганная. Тень, как ей и пристало, не была человеком. Укромная мордочка неведомой тварюшки, с полосками, свивающимися в спираль над эпицентром лба.

Заказчик мой остался доволен и даже пытался вознаградить меня какими-то жалкими деньгами, но я принял оплату за свой труд только шариками засахаренной клюквы. Появление лиц на коленках сильно подействовало на Четвероногого: он отказался от философского монолога и перешел к полифониям, озвучивая по очереди каждую из своих ног, причем Тень изъяснялась на неведомом и, по-видимому, несуществующем языке.

Попытаюсь воспроизвести первую из таких бесед, которую он разыграл передо мной почти сразу же после того, как я закончил работать над украшением его коленных чашечек.

Анна (озвучивая Анну, мой друг старательно изображал высокий девичий голосок, впрочем, его актерские способности оставляли желать лучшего): Пусть я еще очень молода, но все же считаю себя женщиной. Если говорить о философском диспуте с участием нескольких риторов, то, полагаю, в числе участников непременно должна быть Женщина. Ведь мы, женщины, способны открыть скрытое и сокрыть открытое. Подумайте сами: если бы наш хозяин был женщиной, ему не пришлось бы влачить свои дни в одинокой комнате, скрывая от мира свое уродство. Он мог бы ходить по улице в длинной и широкой юбке, которая спрятала бы нас четверых от любопытных и непочтительных глаз. Длинная юбка до земли, черная как уголь, и такой же платок на голове, – образ сосредоточенной сектантки. Разве это плохо? Вы спросите: что же мешает хозяину, даже оставаясь мужчиной, притвориться сосредоточенной сектанткой? У меня нет однозначного ответа на этот вопрос. На лице его недавно начали пробиваться усики. Возможно, он не желает казаться сектанткой с усишками?