Павел Пепперштейн – Бархатная кибитка (страница 105)
Помню, в детстве меня повели в цирк. Это был иноземный цирк, прибывший из дальней страны – из какой не помню. Как и все дети, я обожал цирк. Это обожание и радостное возбуждение довели меня почти до обморока: я трепетал в нетерпении, желая увидеть дрессированных моржей, слонов в церковном облачении, голоногих девочек, вращающихся под куполом и изрыгающих огонь, бородатых дам, чинно обмахивающихся гигантскими веерами, фокусников в черных фраках с напудренными лицами мертвых пиратов, ослепительных всадниц в шлемах Афины, стоящих солдатиком на спине мустанга, который танцует танго.
Кажется, в предвкушении этого похода в цирк я очень опасался, что некое непредвиденное и катастрофическое обстоятельство помешает мне оказаться в эпицентре мироздания (а в те годы я был совершенно убежден, что цирк – это и есть эпицентр мироздания). От волнения у меня даже повысилась температура, но мне удалось успешно скрыть это от моей няни, старой Степаниды, сестры серого ежа.
Более всего мне запомнился номер под названием «Девушка-Наполеон, императрица животных».
Императрицей животных оказалась худенькая девочка с длинными мерцающими черными волосами. Девочка в алом платье (сквозь тонкую ткань проступало уверенное и юркое тело гимнастки) вышла на арену цирка, увенчав свою голову треуголкой а-ля Наполеон.
Вдруг грянули литавры, прокатилась барабанная дробь, и не успели все зрители даже вздохнуть и вскрикнуть, как цирковая арена в одно мгновение заполнилась всеми возможными животными: кошками, мангустами, лошадками лилипутского размера, нервными и смрадными пантерами, дрожащими так сильно, как будто их щекотали изнутри. Казалось, еще секунда – и вся эта толпа животных превратится в хаотическое месиво, состоящее из паники, блеяния, рыка. Состоящее из кровавых поползновений, бегств и неукротимых преследований. Но девочка в треуголке обладала властью над этой массой. Своим угрюмым взглядом она запрещала их опасной и неуправляемой природе выплеснуться вовне. Она не щелкала изукрашенным кнутом, не издавала властных окриков. Она просто смотрела на них, мрачно и даже как будто устало, и этот императорский взгляд заставлял их вращаться по кругу в миролюбивом единстве, почти сливаясь в пестрое и трясущееся кольцо.
Образ этой девочки в наполеоновской треуголке еще долго жил в моем сердце. Я помню череду снов, посвященных загадочной маленькой императрице животных. Эти сны снятся мне иногда и сейчас. Вот и опять мне привиделась Императрица Животных – в чертах ее лица теперь присутствовало нечто от Бо-Пип, она держала в руках красный флаг, а ее черная наполеоновская треуголка, похожая на спину горбатого кита, пенилась белыми и красными плюмажами. Перед ней навытяжку стоял белый заяц в человеческий рост, одетый в белогвардейскую униформу. Уши его были скрыты под высокой меховой шапкой с кокардой забайкальского казачества.
В лапах заяц сжимал солидную папку из темной тисненой кожи, на которой красовался золотой вензель N. Заяц вынул из-под медвежьей шапки роскошную ручку «Паркер» с золотым пером (такими обычно пользуются министры и директора банков) и, открыв папку, наполненную важными документами, подал ее девочке на подпись.
– Спасибо, Петушков, – с достоинством произнесла девочка.
– Всегда к вашим услугам, Императрица, – ответил Заяц по фамилии Петушков, шевеля серебряными усами и глядя в лицо девочки с той военной и вылупленной преданностью, какая украшает взоры старых гренадеров. – Сами изволите видеть: Петушков тут, Петушков там. Мы от службы не бегаем, мы на службе бегаем, Ваше Великолепие!
Девочка спокойно подписала несколько документов и вернула папку Зайцу. И тут произошло удивительное: изо рта Зайца вдруг высунулся длинный тонкий язык, изогнутый спиралью-завитком, как у хамелеона, и этот язык с молниеносной скоростью облизал девочкино лицо и снова вновь исчез под серебристыми усами животного.
Во сне я без труда догадался, почему появился язык хамелеона: потому что слова «хамелеон» и «Наполеон» звучат сходно.
– Вы свободны, Петушков! – сказала Императрица.
– Да здравствует Петушков! Петушков! Петушков! – кричали окрест придворные, маршалы в черных с золотом мундирах и дамы в полуобнаженных платьях.
– Купите петушков! Петушков! Петушков! – разбудил меня звонкий крик маленького татарчонка, который дергал меня за рукав.
Я привстал с белых камней пляжа, что составили ложе моего неожиданного сна. Татарчонок протягивал мне связку полупрозрачных леденцовых петушков на палочках – зеленых, красных, янтарно-желтых, медно-коричневых.
Я обернулся к Бо-Пип, спросить, не желает ли Ее Великолепие леденцовых петушков. Но Бо-Пип рядом не было.
– Нет, не куплю, – сказал я.
– Нет, купишь, – возразил татарчонок, обнажая белые зубы на столь смуглом лице, что оно казалось зеленым. – Купишь, иначе я всем расскажу, кого ты нашел на той платформе.
И татарчонок УКАЗАЛ грязным детским пальцем в море, где в отдалении виднелась покосившаяся платформа.
– Что?! – в изумлении переспросил я.
– Хуй в пальто! – подмигнул татарчонок. – Бери петухов, и я – могила.
Неохотно я приобрел пучок петушков.
– Ну, все, теперь я свой язычок завяжу в узелок! – обещал юркий татарчонок. С этими словами он высунул длинный язык, молниеносно изогнул его в спираль, и затем эта спираль сама собой завязалась в узелок.
Конечно же, все эти трансформации мальчишечьего языка мне просто почудились – слишком уж в растревоженном состоянии пребывало мое воображение, за которым замечали чрезмерную пылкость даже в более заурядных обстоятельствах, чем нынешние. На самом деле татарчонок просто показал кончик языка, сверкнул глазами и удалился вдоль линии прибоя, ловко прыгая с камня на камень. А ко мне уже ковыляла со стороны прибрежных зарослей новая (впрочем, не такая уж и новая) фигура.
Глава пятьдесят четвертая
Бирюзовый американец
В тот миг я вряд ли поверил бы человеку или кукушке, которые вздумали бы крикнуть или прокуковать мне, что не пройдет и пяти минут, как я получу неожиданный подарок. Из разряда таких подношений, которые, с одной стороны, укладываются в определение «редкостный сувенир», с другой же стороны, о таком подарке хочется воскликнуть словами Алисы: «Хорошо, что на день рождения таких не дарят». Подарок этот мне преподнесла судьба, принявшая форму Подъяченко. Кто бы мог подумать, что Судьба явится в образе усатого человечка в тельняшке, с тощими расхлябанными плечами и крупной терракотовой головой? Подъяченко явился из-за рощи сухощавых деревьев, словно старый и вертлявый король Лир, выходящий из театральных кулис на сцену с заплаканным лицом. Бомж-венценосец, утративший свое королевство, но продолжающий задумчиво вертеть в пальцах какую-то вещицу. Задумчиво он приблизился, а вещица в его смуглых и быстрых цыганских пальцах оказалась фигуркой из бирюзы – ростом не выше оловянного солдатика времен Священного Сияния Снежных Республик. Не сказав мне ни сыновнего, ни отцовского, ни матерного слова, Подъяченко сунул мне в руку бирюзовую фигурку и при этом мистически подмигнул.
– Что это? – спросил я и всмотрелся в свою ладонь.
На пересечении линии жизни, ума и сердца лежал бирюзовый микроистукан, однако весьма тонко вырезанный, – нечто вроде нэцке, видимо, японской или китайской работы.
– Не что, а кто! – молвил Подъяченко тоном человека, много повидавшего в суровой и головокружительной жизни. – Присмотрись, сынок, глядишь, и признаешь, кто это.
Я присмотрелся и с изумлением понял, что это микроскульптурный портрет погибшего Йорка. Мгновенно узнаваемый, виртуозно выполненный. Сине-зеленое личико американца лоснилось, он казался еще более мертвым, чем его собственный мокрый труп, лежащий на бетонной платформе.
– Йорк! – невольно я произнес имя мертвеца. – Вы резали?
– Резал я, а стрелял не я, – сказал Подъяченко, прищурясь. – Все режут, стреляют – такое времечко пошло. Проистекло оно, это времечко наше, из киноэкрана – так из магического зерцала проистекают в обратном движении множественные отражения, решившие отомстить отразившимся телам. Давным-давно истлевшее прошлое стало бесплотным и нетленным, а яд его превратился в луч. Эти призраки, выползшие из луча, живут среди нас, они свернулись рулончиками в наших рукавах. А про мозги наши и сердца – промолчу. Тут Кант и Кафка отдыхают всецело. У меня жизнь была – полная чаша. Семнадцать жен, двадцать восемь детей. Все жили как жемчужины в шкатулочке. А потом явился этот Йорк и убил всех. Ну, что ты будешь делать?! Оставил меня в этом королевском мире одного, как перст. Но вот и на Йорка управа нашлась. Нет больше Йорка. Зато есть ты – новый Йорк. Позвольте отвесить вам земной поклон, господин Нью-Йорк!
Подъяченко молниеносно упал на колени, ткнулся терракотовым лбом в мелкие камни, затем столь же упруго вскочил и с каменным лицом удалился, словно дервиш, удачно провернувший фокус с черной змеей и золотым кольцом.
Немного привыкнув к здешним нравам, я, драгоценный читатель, могу похвастаться тем, что на этот раз остался почти спокоен и только слегка ошеломлен. Моя бровь не дрогнула. Никогда не предполагал, что стану принимать такие удивительные нефритовые дары на пляжах.
– Благодарю за ценный подарок! – торжественно произнес я в пустоту, где нежно лепетало море.