Павел Наумов – Чёрный виноградник (страница 10)

Он не мог отвернуться. Он пытался — закрывал глаза, зажимал уши — но звуки проходили сквозь камень. Выстрелы. Крики. Плеск воды. И тишина — самая страшная часть. Тишина, которая наступала после каждого залпа и длилась ровно двенадцать секунд, прежде чем конвой приводил следующую партию.

***

Их было четверо в штольне.

Семён Рахиль — тридцать два года, винодел из Балаклавы. Его виноградник находился на южном склоне, в двух верстах от бухты. Чёрный виноград — местный автохтонный сорт — давал густое, тёмное вино, которым Семён торговал в ялтинских ресторанах. Он жил тихо, скромно, незаметно. Он не был ни белым, ни красным. Он был виноделом.

Вадим Головин — двадцать восемь лет, поручик Первого Крымского стрелкового полка. Последний офицер своего подразделения. Остальных расстреляли вчера. Головин сбежал из колонны, когда конвоир отвлёкся — нырнул в боковой переулок и бежал, не останавливаясь, до самых штолен. Его лицо было серым от пыли и страха. Левый рукав кителя — оторван, на плече — ссадина от пули, не задевшей кость.

Илья Маркович — сорок один год, врач, военврач третьего ранга. Он оперировал в полевом госпитале, когда туда вошли красные. Он не стал снимать белый халат. Он просто ушёл — через задний двор, через огород, через овраг. Врач, которому больше некого лечить. В его глазах было что-то сломанное — Семён видел такие глаза у лошадей, которых загоняли до смерти.

Михаил — фамилии Семён не знал. Рыбак, сорок лет, огромный, кряжистый, с чёрной бородой и узловатыми руками. Он пришёл в штольню последним — мокрый, дрожащий. Он не сказал, откуда. Он вообще почти не говорил. Только плакал — тихо, беззвучно, крупными слезами, которые скатывались по бороде и падали на каменный пол.

***

Четвёртый день без воды. Пятый — без еды. Костёр развести невозможно — дым выдаст. Холод проникал сквозь камень, сквозь одежду, сквозь кожу — и оседал в костях тяжёлым, ноющим свинцом.

Семён не спал. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним вставали лица расстрелянных. Молодой юнкер — лет семнадцати, светловолосый, с пушком на верхней губе. Он стоял на причале и улыбался. Улыбался! Конвоир, державший его за плечо, отшатнулся от этой улыбки. Выстрел. Мальчик упал. Улыбка осталась — даже в воде.

Это была последняя картинка, которую мозг Семёна отказался стирать. Она стояла перед глазами — яркая, чёткая, нестираемая. Улыбка мёртвого мальчика.

Головин сидел у стены, обхватив колени руками. Его лицо было мокрым — не от слёз, а от лихорадочного пота. Рана на плече воспалилась, кожа вокруг ссадины покраснела и опухла.

— Мы не сможем так долго, — сказал он. Голос был ровным, офицерским, привыкшим к приказам. Но в глубине, под ровной поверхностью, дрожала трещина. — Ещё сутки — и Илья свалится с горячкой. Ещё двое — и мы начнём грызть камни.

— Есть вино, — тихо сказал Семён.

Все повернулись к нему.

— В штольне, — объяснил он. — В дальнем тупике, за поворотом. Я хранил там три бочки прошлогоднего урожая. Чёрный виноград, поздний сбор. Крепость — около шестнадцати градусов. Еды это не заменит, но согреет. И... даст время.

Он замолчал, подбирая слова.

— Но вино моё — особенное. Виноград рос на этом склоне двести лет. Корни уходят в скалу на десять метров. Они впитывают всё, что в этой земле. Железо, известняк, соль. И... кровь.

Он посмотрел на бухту.

— Здесь расстреливали не впервые. В Крымскую войну — англичане. Англичан — турки. Турок — татары. Земля пропитана. Корни пьют. Вино несёт в себе эту землю.

***

Они пили вино в темноте штольни.

Семён принёс глиняный кувшин — он нацедил его из бочки на ощупь, босыми ногами шлёпая по ледяному камню. Вино было густым, почти чёрным. В тусклом свете, падавшем из входа в штольню, оно казалось жидкой нефтью.

Головин пил первым. Сделал три глотка. Его брови сдвинулись.

— Странный вкус, — сказал он медленно. — Камень. Железо. И... что-то ещё. Что-то, чего я не могу назвать.

— Земля, — сказал Семён. — Вы пьёте эту землю. Со всем, что в ней лежит.

Головин допил. Передал кувшин Илье. Тот отпил, закашлялся, вытер рот рукавом.

— У меня... — Илья замер. Его глаза расширились. — У меня перестали болеть руки.

Семён кивнул. Он знал этот эффект. Его дед — Моисей Рахиль, который посадил первую лозу на этом склоне в 1860 году — говорил: «Наше вино не пьянит. Оно забирает». Семён не понимал этих слов, пока не попробовал собственный урожай после того, как его жена умерла от тифа в шестнадцатом году.

Он выпил три бокала. И боль — та невыносимая, рвущая боль утраты, которая не давала ему дышать — отступила. Не ушла совсем. Стала тише. Глуше. Как будто кто-то набросил на неё толстое одеяло.

Вино забирало боль. Впитывало её. Как земля впитывает кровь.

***

Михаил перестал плакать.

Он выпил полкувшина — жадно, захлёбываясь, как выпивает воду человек, умирающий от жажды. И замолчал. Его лицо, искажённое непрерывным горем, разгладилось. Не стало счастливым — стало пустым. Покойным. Как лицо спящего.

Он уснул прямо на камне. Впервые за четыре дня.

Головин сидел, откинувшись к стене, и смотрел в потолок. Рана на его плече больше не пульсировала болью. И — что было гораздо важнее — лица расстрелянных товарищей перестали стоять перед глазами. Они не исчезли. Они просто стали... далёкими. Как воспоминание о фильме, который он видел давно.

— Что ты в него добавляешь? — спросил Головин, не отрывая взгляда от потолка.

— Ничего, — ответил Семён. — Земля добавляет. Лоза. Корни. Камни. Мертвецы, которые лежат в этой скале. Вино несёт в себе историю этого места. Всю боль, все смерти, всю кровь. И когда вы его пьёте — оно делится с вами этой ношей. Оно забирает вашу персональную боль и растворяет её в общей.

Он помолчал.

— Мой дед называл это «Вином Скорби». Он говорил, что если человеку слишком больно, нужно дать ему выпить. Вино заберёт столько, сколько нужно. Но предупреждал: то, что забрано, не возвращается.

Головин повернул голову к Семёну. В полумраке его глаза блестели — лихорадочно, хищно.

— Можно забрать больше?

— Можно забрать всё, — тихо ответил Семён. — Но тогда от человека ничего не останется. Пустая оболочка. Улыбающийся идиот без прошлого.

— А если не всё? Если только самое страшное? Только расстрелы? Только лица мёртвых?

Семён посмотрел на него долго. Потом — на спящего Михаила. Потом — на Илью, который сидел в углу, баюкая свои ненужные руки хирурга.

— Можно, — сказал он. — Но мне понадобится больше вина. И больше времени. И... мне нужно понять, как отделить боль от памяти. Вырезать опухоль, не убив пациента.

***

На следующее утро, когда расстрелы ненадолго прекратились — то ли кончились патроны, то ли офицеров, — Семён выбрался из штольни.

Его виноградник был цел. Лозы стояли в зимнем оцепенении — чёрные, узловатые, с обрезанными побегами, покрытыми инеем. Земля между рядами была твёрдой, промёрзшей. Но у нижнего края участка, там, где склон спускался к бухте, почва была влажной. Не от дождя — от крови. Она просочилась по известняку, через трещины, через карстовые полости, и вышла на поверхность здесь — у корней его лозы.

Семён опустился на колени. Потрогал землю ладонью. Она была тёплой. В ноябре. Тёплой, как тело. И от неё шёл запах — металлический, сладковатый, густой. Запах, который он знал. Запах бойни.

Его лозы пили кровь расстрелянных.

Он просидел у виноградника час. Не молился — он не верил в Бога. Не плакал — он уже не мог. Он думал. Медленно, тяжело, как думает человек, который стоит на краю открытия, которого лучше бы не делать.

Его дед, старый балаклавский винодел, рассказывал: виноград впитывает всё, что есть в почве. Минералы. Соли. Воду. И — если верить старикам — память земли. Терруар — это не только химия. Это — история. Вино хранит то, что пережила земля, на которой росла лоза.

Если земля пережила расстрел — что сохранит вино?

Семён встал. Отряхнул колени. Пошёл к сараю, где хранились его инструменты. Достал секатор, глиняный кувшин и кусок марли. Он знал, что делать. Он не знал, к чему это приведёт.

Он работал три дня. Собрал оставшиеся ягоды — мелкие, сморщенные, перемёрзшие, но живые. Ягоды, напитанные кровью и зимой. Раздавил их вручную — деревянной толкушкой, в глиняном тазу, как это делал дед, и дед его деда. Сок был тёмным. Темнее обычного. Почти чёрным, с багровым отливом, и пах не виноградом, а чем-то другим — глубже, тяжелее, как будто из ягод вытекала не жидкость, а чувство.

Он перелил сусло в кувшин, закрыл марлей и оставил в штольне, где температура была постоянной — двенадцать градусов, круглый год. Идеальные условия. Брожение началось на третий день. Тихое, медленное, без бурления — просто марля чуть вздувалась и опадала, как будто кувшин дышал.

Через две недели он попробовал.

Вино было горьким. Горьким не как уксус — горьким, как потеря. Оно обжигало горло и оставляло во рту привкус железа и соли. Но через секунду — через одну секунду — горечь уходила. И на её месте оставалась пустота. Чистая, белая, как свежевыпавший снег. Пустота, в которой не было ни расстрелов, ни крови, ни криков, ни бурой воды бухты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.