Павел Молитвин – Ветер удачи (страница 71)

Безмятежный покой Над далекой страной, Там травы изумруд Сонно кони жуют. Взор ласкает река, Что синей василька…

Она намеревалась ворваться в трапезную, дабы прилюдно устыдить и усовестить дурковатого арранта, однако сумела-таки подавить бурлящие в ней гнев и раздражение, сообразив, что ничего хорошего из задуманной экзекуции не получится. Эврих, как бывало всегда, когда начинала она «пробирать» его, — за дело, разумеется! — склонив голову, будет слушать ее терпеливо и покорно, не пытаясь возражать или оправдываться, и все самые справедливые и убедительные слова и упреки повиснут в воздухе, пропадут втуне. И не получит она, выплеснув ярость свою на склоненную златокудрую голову, ни малейшего облегчения. Ибо ругать безответного все равно что топтать ногами лежачего. Бессмысленно — и так ведь лежит! — и неловко — нашла с кем связываться…

Как алмазы, сияют там капли росы, Воздух свежий и чистый, как после грозы…

Говорить что-либо бесполезно: все равно он считает себя правым. Наверное, просто не может чувствовать и поступать иначе — одним словом, жить по-другому. И стало быть, как это ни глупо и ни противно, действительно по-своему прав.

Нет суровых ветров, Ни чужих, ни врагов, Там за друга всегда Друг вступиться готов…

Ведь не будет же он петь свои странные песни оксарам и форани? Он и ей-то их никогда не пел. Поскольку не положено высокородным Небожителям развлекаться на манер простолюдинов.

Ах, туда б нам с тобой От зимы ледяной! От снегов, от дождей, От двуногих зверей. Собирайся, пора, Поспешим мы туда: За леса, за моря, На восток, где заря…

Нжери потерла переносицу, с удивлением чувствуя, что переполнявшие ее злоба и возмущение куда-то исчезли, улетучились без следа. Да и на что, собственно, было гневаться? Эврих ведь никогда из себя Небожителя и не корчил.

Она прислушалась к доносящимся из трапезной голосам, но поняла только, что от ее арранта требуют выполнить какое-то обещание. Спеть песню, которую он обещал им сочинить. О висящем в трапезной мече некоего Чархока. О Великий Дух, не хватало еще только, чтобы ее возлюбленный сочинял песни для безмозглой челяди! Нет, этому определенно надобно положить конец! Какой-то дурацкий меч, никому не ведомый Чархок!

Шагнув к дверям, она уже совсем было собралась войти в трапезную, но тут Эврих запел, почти не аккомпанируя себе на старенькой дибуле:

Сломался меч, устал клинок. Бессрочной службы вышел срок. Он был кален в крови врагов, Он в ножнах был среди пиров. Его не вынут в грозный час, И не блеснет он, как алмаз. Теперь он сломан, ржой покрыт, В потертых ножнах крепко спит. С хозяином в былые дни Немало стран прошли они. Хозяин, долг исполнив, пал, Клинок же на стену попал. О славный меч, спокойных снов! Ты никогда не тратил слов, Не убеждал, не угрожал, Но честно друга выручал, И, встретив ложь или навет, Вдвоем давали вы ответ. Не продан ты и не согнут, Участник многих битв и смут. Решил ты много спорных дел, Как мог, и вот — не уцелел. Я на тебя люблю смотреть — Дай Бог мне так же умереть.

Надо будет спросить, что это был за герой такой, о коем она, столько лет прожив в «Мраморном логове», ни разу не слыхала? И почему его меч висит в трапезной челяди, а не в хозяйских покоях? Ах, как все это непонятно и нехорошо! И как только ее угораздило влюбиться в этого чужеземца, у которого все не как у людей? Вечно где-то пропадает, с каким-то отребьем якшается, вшивым и смердящим раны их гноящиеся промывает и штопает, дворне песни поет, как приблудный чохыш-голодранец, вместо того чтобы сидеть на устроенном Газахларом пиру с Небожителями…

Впрочем, и сама она хороша! Могла бы ведь его обломать, в бараний рог скрутить! А все потакает глупым, вредным прихотям! Сюда зачем-то притащилась и стоит под дверью, будто подаяния ждет. Нет бы войти, ногой топнуть и разогнать это пьяное сборище! А любовничка дурашливого, блаженненького на конюшню отправить, чтобы научили его там уму-разуму! Чтобы знал, как высокородным гостям врать, будто у него голова разболелась!

Ожившая под чуткими пальцами Эвриха дибула издала жалобную трель, и Нжери невольно затаила дыхание.

Вышли в сад мы с тобой, Где прошедшей грозой пахло, Воздух был звонок до сини. Показалось: напев И чудной и родной Плыл и таял, Как утром Туман над водой.

«О Тахмаанг, о чем это он?» Молодая женщина ощутила, как часто заколотилось у нее сердце, и изо всех сил прижала руки к груди.

О далеком, о странном Чохыши поют: Как в пустыне