Павел Молитвин – Путь Эвриха (страница 25)

Но, как ни старался Эврих выгребать вправо, забирая вверх по течению, его, сильно исхудавшего, измученного холодом и непрекращающимся дождем, привыкнуть к которому жителю солнечной Аррантиады было совсем не просто, все же изрядно снесло к морю, и он вынужден был приложить поистине героические усилия, чтобы достигнуть правого берега, оказавшегося крутым и каменистым. Бурая вода бурлила у громадных черных глыб, норовя затянуть под них усталого пловца. Несколько раз его кружили полные всевозможного сора водовороты, а сучковатый топляк, удивительно похожий на кровожадное чудище, напугал чуть не до смерти и заставил глотнуть мутной воды. В конце концов полузахлебнувшийся аррант отказался от попыток вылезти из реки в столь негостеприимном месте и позволил течению волочь себя вдоль берега, надеясь отыскать мало-мальски не загроможденный камнями участок. Это было рискованное решение, и Эврих уже пришел к печальному выводу, что на сей раз он перехитрил сам себя, когда перед ним открылся широченный каменный откос, не взобраться на который мог только ленивый. В кровь обдирая руки и ноги об обломки приросших к черной скале раковин, он выполз из стремительного потока, встал на четвереньки и, к величайшей своей радости, увидел вмурованное в камень, позеленевшее от времени, тяжелое бронзовое кольцо.

— Ну вот! — торжествующе провозгласил аррант, с трудом переводя дыхание. — Есть, значит, тут люди! Не может такое удобное место пустовать!

С кряхтением разогнувшись, он заковылял на негнущихся ногах подальше от воды и, вскарабкавшись на вершину скалы, в изумлении остановился. В полусотне шагов от того места, где он выбрался на берег, в хмурое, сочащееся мелким дождем небо вздымалась высоченная башня квадратного сечения, сложенная из ноздреватых, изъеденных непогодой массивных блоков серого камня.

— Старинный маяк! Построен аррантами во время Великой экспансии! — с трепетом в голосе возвестил Эврих и, уже догадываясь, что надеждам на теплый кров и горячий обед сбыться не суждено, огляделся по сторонам.

Остовы стен трех или четырех длинных каменных зданий, едва поднимавшиеся из непроходимой завали ржавых трав и побуревших колючек, — вот и все, что осталось от форта аррантов, высадившихся некогда на этой земле ради умножения собственных богатств и славы своей несравненной родины. В минувшие дни соплеменники Эвриха не строили крепостей, полагая, что взаимовыгодная торговля — лучшая гарантия их безопасности. И так оно и было до тех пор, пока не появлялся какой-нибудь Гурцат Кровавый, воины которого не задумываясь сворачивали головы и обычным наседкам и тем, что несли золотые яйца. Обычно арранты не возвращались на старые пепелища. Мир достаточно велик, чтобы цепляться за тот или иной заморский порт, и уж во всяком случае золото, вырученное от торговли коврами, слонами или соболями, не стоит благородной крови их соплеменников. Рассуждая подобным образом арранты все реже и реже покидали пределы своей цветущей отчизны, а те, кому почему-либо не сиделось дома, разбредались по Верхнему миру, где, даже далеко за пределами Аррантиады, поселкам их, выраставшим вокруг поставленных над морем маяков, не грозили мечи и топоры новоявленных повелителей вселенной.

Нижний мир быстро забыл Великую экспансию аррантов. Первую в истории человечества и, быть может, последнюю мирную экспансию, и лишь квадратные башни заброшенных за ненадобностью местными жителями маяков продолжали вздыматься в небо нерушимыми памятниками первопроходцам. Причем нерушимость их отнюдь не была преувеличением, в чем Эврих имел возможность неоднократно увериться собственными глазами. Вот и эта, достигавшая сотни локтей в высоту башня, несмотря на то что все окружавшие ее постройки давно развалились, почти не пострадала от времени и рук здешних варваров. Вытесанные из местного камня блоки были так хорошо пригнаны друг к другу, что хоть сейчас поднимайся по крутой винтовой лестнице наверх и зажигай маячный огонь. Пожалуй, именно так он и поступит, если найдет пищу для костра, решил Эврих после недолгих колебаний — лучшего укрытия от дождя ему до наступления темноты все равно не сыскать.

Поверхность Бэругур пенилась и вскипала, как вода в поставленном на огонь котелке, и Тайтэки то и дело покусывала большой палец правой руки, бормоча заклятия от злых духов. Ей чудилось, что из мутной, взбаламученной недавними дождями воды вот-вот вынырнет какое-нибудь жуткое страшилище и увлечет хлипкую лодку на дно реки. Как и большинство степнячек, она не умела плавать и испытывала суеверный ужас перед могучей рекой.

Временами молодая женщина порывалась разбудить скорчившихся на дне лодки Алиар и Кари, но в последний момент жалость брала верх и останавливала ее — проведшие ночь в седле, женщины едва успели смежить глаза в доме Тамгана и нуждались в отдыхе больше, чем она в ободрении и утешении. Тайтэки поправила плащ, укрывавший спящую Нитэки от дождя, и, погрузив весло в воду, сильными гребками погнала лодку на середину реки.

Будить спутниц было совершенно незачем, поскольку снять тяжкий груз с ее души они не сумеют, а дрожать и бормотать бесполезные заклинания она может и в одиночестве. Хотя пугаться в ее положении сказочных водяных чудищ, о которых болтали в поселке все кому не лень, но никто, кажется, никогда не видал, было глупо. Теперь, обретя способность рассуждать здраво, Тайтэки начала понимать, что отыскать родное племя будет совсем не просто и ничего кроме голодной смерти или позорного рабства трех беззащитных женщин на просторах Вечной Степи не ждет. Будь прокляты во веки вечные Фукукан, Тамган и Канахар! Будь прокляты все мужчины, из-за которых на нее обрушивается одна беда за другой!..

Тайтэки всхлипнула от сознания собственного бессилия и невозможности что-либо изменить в этом жестоком и несправедливом мире. В этот миг она ненавидела не только всех мужчин, по воле которых творятся на земле все бесчинства и беззакония, но и Богов Покровителей и даже самого Великого Духа. Не раз задумываясь над тем, с чего же начались ее горести, Тайтэки с удивлением пришла к мысли, что все те, кого она считает виновными в постигших ее несчастьях, скорее всего не чувствуют себя ни злодеями, ни предателями.

Напавший на хамбасов Тамган не жаждал крови сородичей Фукукана — захваченньм у них скотом он расплатился с Канахаром за зерно и построенными его людьми для кокуров дома, без которых многие степняки не пережили бы суровую зиму. Оставивший ее в лапа Тамгана первый муж не был бездушным мерзавцем. Будучи нангом, он всего лишь выполнил свой долг, возглавив откочевку племени, а вернувшись весной к Кургану Предков и узнав, что Тайтэки носит ребенка его обидчика, естественно, не бросился ей на выручку. Любая степнячка знает, как приготовить отвар, который поможет ей избавиться от нежеланного плода…

Ой-е! Даже Канахар, наверно, чувствовал себя благодетелем своих людей, посылая их в набег сначала на хамбасов, а теперь вот на кокуров! Разграбить Соколиное гнездо издавна было мечтой кочевых племен, и разве можно винить предусмотрительного кунса за то, что он делал все от него зависящее, дабы ослабить завидущих соседей? Тайтэки горестно покачала головой: только в улигэрах доблестным и честным героям противостоят коварные злобные недруги без совести и чести, в обычной жизни добро и зло перемешано так, что отличить их почти невозможно. И в том, что беды идут по ее пятам, ей остается винить лишь Великого Духа. Или себя саму. За то, что не сумела приспособиться к миру, с которым удается же как-то ладить остальным людям!

Напрасно Нибунэ называл ее умницей, напрасно расхваливал за сообразительность. Ума у нее всего-то и хватает, чтобы не вешать на других собственных собак, а вот сына от Тамгановых нукеров уберечь — кишка тонка. Все, кажется, предусмотрела, все что могла сделала и опять, как обычно, за соболью шкурку телегу конских яблок выручила. Не зря, верно, говорят: лучше горсточка счастья, чем пуд ума…

Пригорюнившись, молодая женщина забыла следить за рекой, и внезапно вынырнувший из водоворота топляк едва не пробил кожаную обшивку лодки. Тайтэки взвизгнула, отпихивая полузатонувший ствол веслом, и тут же разбуженная ее криком Кари, попытавшись вскочить на ноги, так качнула утлое суденышко, что оно черпануло левым бортом изрядную толику воды.

— Тише ты, утопишь! — цыкнула Тайтэки на девушку, и та замерла, тревожно оглядываясь по сторонам.

— Погоня? Гад водяной напал? Что стряслось-то?

— Топляк чуть не прозевала.

— А-а-а… Смотри-ка, дождь кончился! Долго нам еще плыть?

— К ночи доберемся до старого маяка, а на рассвете, если море будет спокойным, отправимся вдоль побережья до ближайшего рыбачьего поселка. Если удастся купить там лошадей, хамбасам нас ни в жизнь не догнать,

— Ты думаешь, у рыбаков есть лошади и они согласятся их продать?

— Согласятся, — убежденно сказала Тайтэки, в поясе которой было припрятано столько золотых украшений, что хватило бы заплатить за целый табун лошадей. — Если у них есть кони, они охотно расстанутся с ними, чтобы не кормить зимой. Кроме того, спрятать золото от разъездов Хурманчака легче, чем лошадей.

— Легче всего отнять золото у трех беспомощных беглянок, а их самих заставить работать на себя. Например, поручить искать корм для этих самых лошадей, — заметила Алиар, всматриваясь в берега реки, смутно различимые в сгущающихся сумерках.