Павел Молитвин – Город Желтой Черепахи (страница 16)

Шевеля пупырчатыми, покрытыми зеленой пузырящейся слюной жвалами и выкатив шарообразные глаза, богомол все ближе и ближе подступал к прикрывавшим меня юношам. Теперь, рассмотрев его подробнее, я понял, какой это грозный противник. Кроме лап со страшными косами на концах и мощных челюстей, служивших ему орудием нападения, он имел прочный, как броня, хитиновый покров, надежно защищавший его голову, туловище и конечности, — и я вовсе не был уверен, что такой панцирь можно пробить копьем. Вероятно, этого опасались и юноши.

Видя, как мужественно ведут себя мои товарищи, я ощутил одновременно прилив нежности к ним и стыд за себя. Пытаясь сообразить, где могло остаться мое копье, я уже стал подниматься, когда богомол начал атаку. Совершив большой прыжок, он на лету выкинул вперед лапы, которые, описав полукруг, будто две половинки колоссальных ножниц, соединились на том месте, где только что стояли юноши. Страшный удар отбросил Итсу в сторону, и плащ его сразу окрасился кровью. Эхуань успел упасть на землю, и смертоносная коса пронеслась над его головой, не причинив вреда. Богомол подтянул лапы для следующего броска, и в этот момент Эхуань, поняв, что до ближнего боя дело не дойдет, привстал и метнул свое копье. Позиция у него была неважная, и оружие, скользнув по треугольному туловищу, упало.

Кажется, нам конец, подумал я и тут же вспомнил о копье Итсу. Наверно, отчаяние было той неведомой силой, которая внезапно подняла и бросила меня вперед. Уже падая рядом с копьем Итсу, я почувствовал, как воздушной волной приподняло волосы на моей голове. Справа раздался стон, а богомол снова подтягивал к груди свои лапы.

Сейчас добьет, с тоской подумал я, сжимая в руках бесполезное копье, ставшее вдруг тяжелым и неуклюжим. Если уж удар Эхуаня, с детства обученного владеть оружием, не причинил богомолу никакого вреда, то мои шансы и вовсе невелики.

Зажмурив глаза, я приготовился к смерти, как вдруг послышался громкий хруст. Богомол вздрогнул и мгновенно развернул туловище чуть не на все сто восемьдесят градусов.

— Вперед! — рявкнул справа от меня Эхуань, приподнимаясь на локте, и я, не сознавая, что делаю, бросился вперед, видя перед собой только сужающуюся книзу хитиновую спину противника.

Я вложил в удар всю свою силу, смутно понимая, что от того, сумею ли пробить панцирь этого гада, зависит моя жизнь. И панцирь треснул, острие копья глубоко ушло под крапчато-бурую скорлупу. С разбегу я не смог остановиться и ткнулся головой в спину богомола, в лицо мне брызнула смрадная зеленовато-коричневая кровь. Я содрогнулся от отвращения и почувствовал, что куда-то лечу.

— Дешево отделались, — сказал Итсу, помогая мне сесть. Я помотал головой, отгоняя прыгающие перед глазами пятна.

Постепенно мелькание в глазах прекратилось, и я смог осмотреться. Товарищи, которых я считал безвозвратно погибшими, стояли рядом, однако, глядя на них, нельзя было сказать, что отделались они дешево. Эхуань с бледным от боли лицом баюкал перебинтованную руку, склонившийся надо мной Итсу был, словно мумия, перепеленут в обрывки плаща, измазанные черной запекшейся кровью. И только Шун, стоящая чуть поодаль, была цела и невредима.

— Очухался? Здорово тебе удалось пропороть Длиннорукого. Если бы не ты, мы бы все еще до ночи ушли во владения Желтой Черепахи, — ухмыльнулся Эхуань и подмигнул мне.

— Он сам подставил спину, а ты бы своим криком и мертвого поднял.

Лицо Эхуаня расплылось в довольной улыбке.

— Хвалите, хвалите друг друга! Не будь с нами Шун, много стоили бы ваши крики и беготня, — хмуро усмехнулся Итсу. — Ну-ка, крикун, помоги поставить героя на ноги.

— А что Шун? — спросил я, пытаясь утвердиться на непослушных ногах.

— Так это же она кинула меч в Длиннорукого. Только потому он и повернулся к тебе спиной.

— Ну?! — Я с удивлением взглянул на девушку.

— Мой меч только отвлек его. — Она слегка повела плечами, будто отказываясь от незаслуженной похвалы. — Тебе лучше? Можешь продолжать путь?

— Могу, — кивнул я, хотя был уверен в обратном.

— Вот твое копье. — Шун протянула мне оружие, я тут же оперся на него и почувствовал себя увереннее.

— А от моего только половина осталась. — Здоровой рукой Эхуань поднял с земли обломок своего копья и критически покачал головой. — Едва ли его можно использовать даже как меч. Впрочем, каков боец, таково и оружие.

— Сильно рука болит?

— Терпимо. Итсу хуже пришлось.

Шун завязала холстину, в которую успела собрать множество малиновых бананов.

— Тронемся в дорогу или мужчины хотят посмотреть на дело своих рук? — Она указала на рощицу фруктовых деревьев, где остался лежать труп поверженного богомола.

— Это не то дело, на которое приятно смотреть, — ответил за всех Итсу. — В путь.

Сумерки опустились на лес. Редкие здесь птицы затихли в гнездах, и тревожная тишина, не нарушаемая даже слабым шелестом ветерка в кронах деревьев, обступила нашу поляну. Тишина и полумрак — костер мы решили не разводить, чтобы свет его не привлек ночных цилиней, — не располагали к беседе. Поужинав фруктами, мы некоторое время пытались поддерживать общий разговор, но получалось это явно через силу, и даже Шун, высчитав, что завтра к середине дня мы доберемся до деревни Трех Лун, и начав расписывать, как хорошо нам будет там жить, внезапно остановилась на полуслове и замолкла.

У меня слегка кружилась голова, и все тело ныло, будто сплошной синяк. Длиннорукий в предсмертной агонии успел отшвырнуть меня метров на десять, и от удара о землю что-то во мне, видимо, разладилось. Судя по гримасам боли, застывшим на лицах юношей, полученные ими в схватке раны тоже отчаянно болели.

— Ложитесь спать, я покараулю, — предложила Шун.

Весь день она изображала счастливого, жизнерадостного человека, но я замечал, что тень страдания ложилась на ее лицо всякий раз, когда взгляд ее падал на кое-как перевязанные раны друзей. Мне еще вчера стало ясно, что оба юноши влюблены в Шун, однако до сих пор я не мог понять, кто из них больше ей по душе. Скорее всего она к обоим относилась как к хорошим друзьям, и мысль о том, сколько они для нее сделали и продолжают делать, не могла не смущать ее. Потому что чем, кроме любви, могла она вознаградить их и что могла поделать, если ни к одному не испытывала любви?

— Разбуди меня, я отстою вторую половину ночи.

— Хорошо.

Никто не стал возражать, за мной признали право охранять сон товарищей и, значит, окончательно приняли в свою компанию.

Поблизости не было подходящих для ночлега деревьев, и, выбирая это место для привала, мы решили, что ночь проведем на земле. В лесу было душно, и все же я чувствовал, что зябну, и поплотнее заворачивался в плащ, устраиваясь между корней могучего давадара.

Было, наверно, уже за полночь, когда я ощутил, что кто-то трясет меня за плечо, и услышал шепот Шун:

— Дигуан, проснись. По-моему, кто-то бродит вокруг нашей поляны.

Каждая мышца избитого тела молила о пощаде, меня качало от слабости, и все же я мгновенно оказался на ногах — страх перед нападением ночных цилиней был сильнее усталости.

— Где?

— Прислушайся. — Шун прижала палец к губам.

Сначала я услышал только легкий шелест в высоте — над лесом поднялся ветер, потом где-то в отдалении пронзительно зацокала ночная птица и тут же умолкла. И лишь когда я собирался было успокоить Шун, сказав, что таинственный враг, наверно, ей померещился, до меня донесся негромкий шорох.

— Вот он. Мне кажется, он громадный, но нас пока не чует.

Я изо всех сил таращился в темноту, но под деревьями, обступившими поляну, царил непроницаемый мрак. Впрочем, и не видя зверя, было ясно, что он большой, и я покрепче сжал копье.

— Буди остальных. Если он пройдет мимо — наше счастье, но надо быть готовыми ко всему.

Поколебавшись, Шун кивнула. Ей жалко было прерывать сон намаявшихся за день товарищей, но она не хуже меня понимала, что выбора у нас нет.

Шорох между тем приближался. Похоже, невидимый во мраке цилинь брел по спирали вокруг нашей поляны, и раз за разом круги его становились все уже и уже. Иногда он замирал, то ли прислушиваясь, то ли принюхиваясь, и снова продолжал свое неспешное шествие.

У меня, в отличие от Шун, не было сомнений в том, что враг знает о нашем присутствии, и присоединившийся ко мне Итсу тут же с этим согласился:

— Да. Он идет к нам.

Лицо его, голубоватое в лунном свете, оставалось спокойным, но было в этом спокойствии что-то жуткое, от чего я внутренне содрогнулся. Юноша стоял неподвижно, опершись на копье, и казался воплощением мужества обреченного. Он словно оцепенел от безысходности, лишенный силы и веры магическими кругами, описываемыми вокруг нас цилинем.

— Чего же мы ждем?! Надо что-то делать! — воззвал я, надеясь вывести его из транса.

— Что с тобой? — тревожно спросила Шун.

— Попытаемся залезть на дерево или будем прорываться? — спросил Эхуань, одинаково готовый и к немедленной битве, и к поспешному отступлению.

— Бесполезно. Зрящая Плоть пришла за своей жертвой.

— О чем ты говоришь?!

— Драться с ней бесполезно. А без жертвы она не уйдет.

— Тогда бежим!

— Догонит. Я знаю. Я чувствую. Мы убили детей Желтой Черепахи, ее самых уродливых и потому самых любимых детей, и должны теперь расплатиться за это.

На Итсу было страшно смотреть, и мы с Эхуанем, не сговариваясь, подхватили его под руки и повлекли к лесу, в сторону, противоположную той, откуда слышался шорох. Шун, обнажив меч, следовала за нами.