Павел Мешков – Черный корректор (страница 26)
Подумаешь! Пара кустов помидоров накрылась! В Америке вон кусок льда крышу дома пробил и прямо на супружеское ложе – хрясь! Американцы народ дотошный! Лед в пакет и в морозилку, а кусочек – на анализ. Анализ хороший оказался. Моча человеческая. Только очень замерзшая. Хорошо, что этот отмороженный подарочек никого в постели не застал! Представляете себе передовицы газет? «Убит мочой в своей постели!» – «Сверхзвуковая моча!» – «Анализы подтверждают!» – «Смертельный удар!» – «Чего еще ждать с небес?»
В этом плане, думаю, мне крупно повезло с моим метеоритом. И с траекторией, и с составом.
В таком вот приподнятом настроении я приволок с берега насос, перекурил под навесом и отправился на веранду любоваться своим сокровищем…
Глава 8
Нон. Пришествие
«Скиталец Вселенной» из-под стопки исчез. Под этим замечательным названием, придуманным мной за время работы, я собирался подарить «жемчужину» жене. Своей, понятное дело. И вот теперь название осталось, а вместо круглого черного шарика под стопкой на поверхности стола распласталась какая-то темно-серая кучка. Точнее – уплощенный конус. Окружность конуса виделась раза в три больше, чем у шарика, и было не совсем понятно: эта серая фигня вылезла из «жемчужины» или она съела мой перл? И что теперича я подарю жене? «Скитальца Вселенной», поглощенного сереньким конусом?
Что бы вы обо мне ни думали, а светлая мысль проскочила в моей голове: взять в руку топор, убрать стопарь и замолотить этот конус обухом до состояния «мелкие дребезги»! Но жадность задавила мысль в корне. Меня не оставляла надежда добыть обратно из серого конуса мою драгоценность, пусть даже методом выковыривания кончиком ножа.
С целью проверить эту возможность я, предварительно убрав стопарь, перевернул заостренный блин «на спину». Ничего особо привлекательного на плоской стороне конуса не было. Только множество каких-то мелких розоватых выростов – или ножек… Тому, кто хоть раз видел морскую звезду или ежа «снизу», объяснять не надо.
Кстати, и вся конструкция живо напомнила мне раковину одного хитрого моллюска. Дядя Миша и дядя Толик из Большого Камня в Приморье на пару доставали таких со дна бухты Петра Великого. Форму раковины того моллюска точь-в‑точь и повторял пожиратель моих ценностей – низкий конус с радиальными ребрами по поверхности. Только низ его вместо «ножки» украшали шевелящиеся выросты.
Тут этот самый конус перевернулся.
Меня не надо убеждать в том, что черепаха или какой-нибудь жук могут перевернуться со спины обратно на ноги. Я это видел. Но конус, по моему глубокому убеждению, перевернуться сам по себе НЕ МОЖЕТ! Этот – смог.
Медленно, без натуги, конус встал на ребро и так же медленно опустился плоской частью с ножками на стол. Забыл отметить, что под основанием этой штуки на столе образовалось круглое светлое пятнышко, как будто кто-то вымыл стол. Теперь пятнышко превращалось в светлую полоску, так как конус начал медленно передвигаться по столу.
Я накрыл конус стопкой, и он моментально остановился. Плюс к этому пропало желание перекусить, которое донимало меня последние пять минут. Поесть я вообще-то не дурак, но привык для начала закончить все дела и уж потом с чистой совестью…
Какая-то неясная мысль заставила меня приподнять стопку со стола. Конус не замедлил двинуться вперед, но, напоровшись на хлебные крошки, чуток притормозил движение, а чувство голода, начавшее было снова терзать меня, несколько притупилось…
Между нами девочками говоря, мне понадобилась еще всего пара экспериментов со стопариком и конусом, чтобы уяснить очень простую вещь: это не я был ТАК голоден, это конус ТАК хотел ЖРАТЬ и каким-то неведомым образом давал мне об этом знать.
Вновь прикрыв конус стопкой, я хотел было задуматься над произошедшим, но вечерние заботы не позволили. Попытка совмещения мыслительного процесса с другими делами успеха не имела, так как было необходимо иметь предмет осмысления перед глазами. Пришлось временно выкинуть из головы и сам голодный конус, и его манеры.
Яичница с сосисками явилась венцом трудового дня. Сковородка здорово обожгла пальцы, пока я тащил ее от плиты до стола, но я победил. В смысле не предоставил Тимофею ни единого шанса завладеть моим ужином. Хотя и он, и Пушок приложили массу усилий к тому, чтобы я упал или хотя бы уронил яичницу на пол. А ведь накормил обоих вареной рыбой по самое «не хочу».
Разочарованный в своих ожиданиях, Пушок, по обыкновению, улегся в ящик в ожидании того момента, когда еда сама придет в его объятия, а более активный в этом отношении Тимофей взобрался на табурет и начал поедать мой ужин глазами. На хитрой усатой морде ясно было написано, что он совсем не прочь попробовать содержимое сковороды и лапой, и на вкус, но его, похоже, несколько смущало мое присутствие…
Приступая к трапезе, я обратил внимание на следующее обстоятельство: конус, на мой непрофессиональный взгляд, несколько подрос и теперь едва помещался под стопкой. Не то чтобы меня сильно озаботила проблема удобств этой штуковины под стопкой или нарушение прав негров в Америке, но где-то под лопаткой кольнуло, и в голове снова нарисовался яркий образ меня, убивающего этот конус топором. Было бы много лучше, если бы кольнуло меня посильнее, в самый черепок, а выше обозначенный образ убийства материализовался в конкретные действия.
Как бы там ни было, а в дурную голову путная мысль не придет. Мою, например, посетила блажь простимулировать себе аппетит с помощью пленника стопки. Со стимуляцией получилось не очень, но, как сообщил по телевизору всей стране один деятель, большой дока в этих делах: «Хотелось как лучше, а получилось как всегда!» Ну, может быть, у меня получилось не совсем «как всегда»…
Едва я приподнял стопарь, Тимофея словно ветром сдуло с табуретки. С диким мявом он бросился к двери и там, всем своим организмом вжавшись в порог, затих, как индеец в засаде. Даже сытый Пушок перестал мурлыкать, высунулся из ящика, как-то очень озабоченно посмотрел на стол и вопросительно мякнул. Я бы тоже мякнул от таких дел, но не умел и потому как следует выругался вслух.
Все пространство веранды затопили волны голода. Но не моего. Я-то хотел есть сам по себе, а вот желание сожрать все что угодно явственно исходило от конуса, который медленно двинулся по столу в поисках пищи. Чтобы занять его хотя бы на время, я положил на его пути горбушку хлеба.
Питался конус довольно оригинальным способом. Как он на горбушку взобрался, я, по честности говоря, в тот раз пропустил. Тимофей отвлек. Разорался, паршивец, у двери. Уговаривать его я не стал. Мало ли дел у котов ночью на улице? А когда я вернулся к столу, конус уже сидел верхом на горбушке и медленно в нее погружался.
Говорят, что о вкусах не спорят. Целиком и полностью поддерживаю данный постулат и также настаиваю на бессмысленности споров и о манерах поглощения пищи. Лично мне не сильно портит аппетит даже чавканье соседа. А что ж поделать, если, только чавкая, он удовольствие от еды и получает? Предложить поглощать пищу автоматически, безрадостно, с постной мордой?
Кстати! Конус не чавкал. Молча погружался себе в хлеб. Я вот как-то по телику видел, как ест морская звезда. Куда там моему конусу в плане эстетики!
Продырявив горбушку навылет, конус, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, выбрался из проделанной им дыры, сместился в сторону и продолжил свое занятие.
Ужин мы закончили одновременно. Однако если судить по справедливости, то я несколько проиграл: я добил яичницу, и мне еще предстояло мыть сковородку и ложку, а конус покончил с горбушкой, хлебные крошки подобрал и, по-моему, сожрал старый лак со стола.
И он настал, момент истины. Конус сидел в середине выбеленного участка стола и прямо-таки волнами излучал благодушие сытости, Пушок усердно мурлыкал в ящике, а я, чтобы не нарушать идиллию, признал вполне достаточным вымыть ложку и оставить в покое сковородку. А чего ее, спрашивается, мыть, если завтра предстоит готовить в ней блюдо с теми же вкусовыми качествами?
Конус вздрогнул и медленно пополз по столу. От его благодушия не осталось и следа. Теперь он излучал тревогу и легкий голод. Пушок перестал мурлыкать и осторожно выглянул из ящика, пытаясь оценить обстановку на глаз. Гармония мира была безвозвратно нарушена, и это вызвало мое недовольство, если не сказать – раздражение. Пушок к изменению моего настроения отнесся довольно-таки наплевательски, а вот конус притормозил и завертелся на месте.
Как бы там ни было, а я решил досконально разобраться во всем этом безобразии, для чего запланировал серию опытов с конусом. Приготовив необходимое оборудование, я приступил к исследованиям, используя вместо индикаторов и Пушка, и собственные ощущения.
Примерно через два часа я точно знал, что конус жрет абсолютно все, что может, а что не может, то пробует на вкус. Он не интересовался ножами, вилками и чистыми тарелками, пренебрег полоской пластика, но успешно осилил кусок парафина, правда, не выражая особого удовольствия. Гораздо больше ему понравилось сливочное масло и свиное сало. Их, как и колбасу, он уничтожал гораздо быстрее, чем, скажем, хлеб или мыло, и отдыхал после их употребления дольше. Не знаю, насколько ему пришлась по душе вареная рыба в кошачьей миске, но костей он не оставил, и мыть миску после его трапезы никакого смысла не было. Еще конус съел мороженого окуня. Медленно, но съел.