Павел Мельников-Печерский – Дорожные записки на пути из Тамбовской губернии в Сибирь (страница 5)

Церковь Успения великолепна и богата; в ней, в числе местных образов, показали мне образ св. Девы Марии, принесенный в дар царевною Мариею, сестрою Петра Великого, в 1711 году; после он украшен великолепною ризою. Кроме церкви Успения, в Сарове замечательна церковь св. Печерских, устроенная в пещерах, в которых, говорят, укрывались монахи в смутные времена мордовских набегов. В этой церкви весь иконостас сделан из железа.

После обедни мы снова отправились в путь, въехали в Нижегородскую губернию и поворотили на Илевский завод. Он так же, как и заводы Гусевский (во Владимирской губернии) и Вознесенский (в Тамбовской), принадлежит г. Баташеву, бывшему владетелю Выксунского завода. Железная руда, в большом количестве находящаяся в этом краю, привозится сперва на Малый Илевский завод, находящийся в полутора верст от большого завода: там она перерабатывается в чугун; а на большом делают железные полосы. Во время нашего проезда, не знаю почему, работ на заводе не было, говорили, будто поправляли домну[34], поэтому мне не удалось быть внутри завода. Дома мастеровых велики и поместительны; они выстроены владетелями завода, и даже всякая поправка в домах делается за их счет.

Дорога от Илевского завода к городу Ардатову пятнадцать верст идет лесом; миновав этот лес, мы опять очутились на равнине, усеянной холмами, деревнями и покрытой нивами. Все это напоминало нам давно покинутый нами юг, но только напомнило: забыться, вообразить себя в отдаленном краю было уже нельзя. Природа здешняя кажется как бы утомленною, и вместо всей роскоши юга заметно на всяком шагу что-то сумрачное, вялое, отзывающееся севером. Прежде природа, по мере нашего приближения к северу, менялась постепенно, можно сказать, незаметно, но этот оставленный нами лес резко разделяет два края: перемена так чувствительна, что и самый сонный наблюдатель легко заметит ее. Дальше на севере все будет производить новые впечатления: природа, если не будет роскошна, то, по крайней мере, разнообразна; в других местах искусство заменит ее, и наблюдатель, если не встретит ее игривою, роскошною, великолепною, то найдет на каждом шагу или обломок старины, или действия промышленности. А здесь, на распутии юга с севером, никакое место не напомнит о былом; промышленности не видно, а природа скучна, скучнее эклог Сумарокова и пермской зимы: она силится стать вровень с тамбовской своей соседкой, но холодное дыхание севера заставляет ее призадуматься, а она ведь так сильна, что бедного человека как-тут утащит по своей дороге. В самом деле, как сильно влияние ее на человека! Он, хотя и гордится своею волею непобедимой, хотя и зовет себя царем природы, а сам не в состоянии и подумать противиться ее влечениям. Невольно вспомнишь Деппинга: «Пески Аравии сделали бедуина разбойником; моря пустынной Скандинавии сделали норманна пиратом». А что сделали со своими обитателями эти скучные полусонные поля, по которым я имел честь тащиться шагом, по песчаной дороге в самый жаркий, несносный полдень? Кого образовали они из своих сынов, из своих питомцев? Неуклюжего и скучного мордвина, который, сидя на козлах, покачивался, лениво помахивал плетью и по временам затягивал какую-то бессвязную песню. Дорогой изредка попадались нам то одичалая яблоня, то груда кирпичей, то заросшая крапивой яма – верные признаки былого жилья. Я перебегал памятью всю историю этого края, хватался за каждый факт в надежде вспомнить какой-нибудь город, стоявший на этом месте. Но, утомленный бесполезною ловлею фактов неводом памяти, я бросил эту скучную работу. Думая, однако, что узнаю что-нибудь от мордвина, я обратился к нему с вопросом. Самое глупое «не знаю» и самая бессмысленная мордовская мелодия были ответом на мои слова. Прошло минут пять, и я, утомленный жаром и песнями, хотел уже уснуть, как вдруг мой певец оборотился и с глупой улыбкой какого-то самодовольствия закричал во все горло: «Село было, барин».

– Какое село?

– А цево спрасывать-то изволил, село Кавресь было та-мой.

«Славный чичероне!» – подумал я. Он через четверть часа почти удостоил меня своим ответом. Славное и открытие! Стоило и голову ломать над такими пустяками! Впрочем, я ли первый пью воду миража? Как часто многие в пустой вещи думают найти Бог знает что такое и, рассматривая какой-нибудь камешек, какую-нибудь денежку, прельщают себя мыслью, что сделали открытие важнее коломбова. Бедные антикварии! Как часто вы вместо шлема Мухаммедова находите крышку с правоверного пилава! «Давно ли тут было село?» – спросил я расшевелившегося мордвина. Но я еще хлебнул сухой водицы: то же «не знаю», та же мелодия были ответом на мой вопрос.

Впрочем, эти мордва добрый народ, хотя с первого взгляда они и покажутся всякому странными по их молчаливости, неразвязности и полурусскому наречию. Они составляют более чем одну восьмую часть всего народонаселения Нижегородской губернии, впрочем, число их заметно уменьшается, может быть, потому что они нечувствительно смешиваются с русскими, от которых мордвина можно только отличить по платью и по выговору. Мордвины разделяются на два племени – эрзя и мокша; в Нижегородской губернии живет только первое, которое, по их преданиям, сперва было и многочисленнее и сильнее мокши. Этот народ, за 200 лет пред тем еще буйный, еще напоминавший русским времена Аранши и Пургаса и часто прекращавший всякие сношения в этом крае, теперь самый тихий и смирный народ[35]. Нигде, кажется, так не редки преступления, как между мордвинами, убийств у них почти никогда не бывает. Они совершенно свыклись с оседлостью, сделались хорошими подчиненными и вместе с этим, имея самые тесные связи с русскими, сделались самым образованным племенем из всех финских племен, если только они финского происхождения. В самом деле, как некоторые остатки их языка, так и самые черты лица их совершенно отличны от языка и физиономии финских племен, живущих севернее. Если они имеют что-нибудь общее с чувашами, черемисами, вотяками, так это неопрятность, следствием которой у них бывает слепота. Во всякой мордовской деревне можно встретить множество взрослых, а еще более детей с больными глазами; оспа также еще свирепствует между ними. Впрочем, они почти все живут в русских белых избах, а не в дымных, тесных чувашских лачугах. Главное занятие после земледелия составляет у них пчеловодство. Одежда их состоит из длинной белой холщовой рубахи, вышитой по плечам черными и красными нитками; женщины носят коротенькое платье, называемое «понька»[36], а на голове особенный убор с опускающимся назад покрывалом, вышитым тоже черными и красными нитками, а у богатых и шелком. Мордва вся почти приняла христианство еще в царствование Елизаветы Петровны: недалеко от села Вечкушева (Арзамасского уезда) и теперь еще есть большая ложбина; тут было прежде озеро, и в этом озере крестилась здешняя мордва. Теперь все мордвины очень привержены к церкви, хотя и удержали еще некоторые языческие обряды, например жертвоприношение вола, поставление в лесу разной пищи и пр. Центром нижегородской мордвы считается село Терюшино: это как бы столица племени эрзи, так же точно, как Краснослободск (город в Пензенской губернии) – столица племени мокши, Чуксар (Чебоксары, город Казанской губернии) – столица чуваш и пр.

Солнце уже не пекло, склоняясь к западу; пыль улеглась, и наше путешествие сделалось сноснее. Свет вечереющего дня, пробиваясь через густые массы какого-то тумана, обыкновенного во время жаров[37], полосами летал по отдыхающей от зноя земле. На востоке из-за горизонта уже выглядывала ночь. Она, казалось, робко выжидала заката солнечного, чтобы накинуть на утомленную землю свое прохладное покрывало. Солнце еще бросало порою огневые свои взоры сквозь марево, но, вероятно утомленное столько же, как и мы, долгою дорогою, тотчас же пряталось в багровые струи тумана… Туман вверху развивался на мелкие фиолетовые облака, а внизу багровел более и более; но вот еще огневою звездочкою солнце сверкнуло на самом краю неба; туман подхватил эту звездочку, завернул ее в свои изгибы и разлетелся на тысячи желтоватых облаков, которые медленно понеслись разгуливать по небу. Ночь вступила в права свои. Она обхватила землю своими прохладными объятиями, нежила ее; и земля, как модная жена, за отсутствием солнца, своего законного супруга, бросилась к ней, пила с жадностью ее упоительные поцелуи, дремала в томной неге и совсем не обращала внимания на неуклюжий месяц, который, лениво всплывая на горизонте, словно Аргус, хотел подсматривать поведение своей невестки. Резвые звездочки порой вспыхивали на горизонте, но тотчас стыдливо прятались в эфир, потом, осмотревшись, заискрились радужно на темном своде неба. Ветерок засвежел, прохлада благодатная разлилась повсюду. Все отдыхало…

«Погода будет!» – сказал ямщик, насмотревшийся на прелести природы. На этот раз на козлах у нас сидел не мордвин, а говорливый, удалый русский мужичок, воспевавший половину дороги калинушку с малинушкой. «Погода будет. Вон даве на закате таково красно было на небе: это к ветру и погоде». Насчет погоды я всегда поверю русскому мужичку больше, нежели английскому барометру. Бывалый наш крестьянин, если уже скажет «будет вёдро», непременно будет; если накличет ненастье, оно как снег на голову. Никогда не забуду я одного обстоятельства; оно случилось года три-четыре тому назад, тоже в Нижегородской губернии. Была страшная засуха, хлеб почти весь завял, и мужички горько вздыхали, ожидая снова неурожая. В одном селе – я сам был этому свидетель – прихожане миром просили своего священника выйти с крестами на поле и отслужить молебен о дожде. В воскресенье, после обедни, подняли образа и отправились на поле. Небо было чисто, солнце с полудня жгло изо всех сил засохшую землю; на горизонте ни одного облачка. Когда все остановились, чтобы начать молебен, один старик подошел к священнику и с полной самоуверенностью сказал ему: «Служи-ка, батюшка, благодарственный: к ночи-то Господь пошлет дождичка неотменно. Вишь как потянуло с гнилого-то угла[38], да и марево-то вечор было такое, что и не приведи Бог». В самом деле, едва пришли с образами назад в церковь и успели пообедать, на юге показались облачка; к вечеру они скопились, и к ночи дождь оживил умиравшую природу.