Павел Марушкин – Зимние убийцы (страница 62)
Инспектор убыл, предварительно дав своим подчиненным распоряжение не выпускать меня за пределы участка. Спасибо хоть, не запер в своём кабинете, а то и вовсе в одной из камер – с его стороны это было своеобразным жестом уважения. Я некоторое время слонялся меж столов и надоедал знакомым констеблям. Впрочем, они не сильно возражали. После трагедии с перестрелкой и бегства шайки Тремора их жизнь вновь стала рутиной, а какой полицейский откажется немного развеять привычную скуку? Я поболтал с Тритти и Пройдохой. Последний долго и нудно пенял мне на историю с посохом конфедератов. Тоже нашел демона-искусителя! Наверное, Элисенварги дознался, чьих это рук дело, и как следует пропесочил корыстолюбивого подчиненного.
– Что поделаешь, парень: легкие деньги – всегда риск!
– Это точно, – подхватил Тритти. – Кстати, ты слыхал, что сталось с беднягой Эллуканом?
Я насторожился.
– Инспектор однажды обмолвился, что тот сбежал, прихватив какие-то вещдоки…
– В точности так. Похоже, парень связался не с теми фрогами, и вот результат – на днях его нашли с проломленным черепом…
– Да ты что?! Где? – мне даже не понадобилось изображать изумление.
– Неподалеку от его дома. Башка разбита вдрызг, рядом здоровенная глыба льда – якобы свалилась с крыши… Дело-то глухое, поэтому списали всё на несчастный случай, но между нами – я сильно сомневаюсь… – Тритти многозначительно покачал головой.
Вот оно что. Притихшие было подозрения вспыхнули с новой силой. Не удивлюсь, если очередной жертвой несчастного случая окажется некий мистер Икс. Неужели всё-таки Эддоро? Больше ведь некому! Хорошо, что я остался здесь, в участке – а не пошел, например, домой или в кафе Лакси. Глядишь, и проживу немного дольше, чем рассчитывают некоторые…
Глава 21
Последний энциклопедист
Диномобиль нещадно трясло. На лице старого Ло не отражалось никаких эмоций. Из него получился бы отличный игрок в покер. Я же всё время нервничал и ничего не мог с этим поделать. Попробуйте-ка сохранять душевное равновесие, сидя бок о бок с тем, кто уже дважды покушался на вашу жизнь!
До усадьбы доктора Барбудо мы добирались не три часа, а все четыре: в короткий сезон таянья фроги вообще стараются не выходить из дома. Всего несколько дней – большинство может себе это позволить… Но не мы, к сожалению. Элисенварги предвидел трудности пути и выхлопотал нам полицейский вездеход – но даже эта машина, оснащенная широченными гусеницами, то и дело увязала в мокрой снежной каше.
Усадьба произвела на меня гнетущее впечатление: огромный, мрачный двухэтажный дом посреди бескрайних болот. Возможно, тут виновата погода: уже с полудня всё небо затянули густые серые тучи.
Элисенварги в сопровождении двух дюжих констеблей поднялся на крыльцо и громко постучал: само воплощение Закона, суровое и неподкупное. Мы скромно переминались с ноги на ногу за его спиной.
– Убирайтесь! – раздалось из-за двери.
– Откройте! Полиция! – грозно рявкнул инспектор. – У нас ордер! Открывайте, Барбудо – или нам придется вышибить дверь!
– Что?! Какая наглость! – лязгнул засов, и нашим взглядам предстал Ифантас Барбудо собственной персоной – облаченный в длинный, роскошный, шитый золотом халат и крайне раздосадованный внезапным визитом. Инспектор сунул ему под нос бумаги.
– Ознакомьтесь.
– Что за бред?! – доктор, оттопырив губу, пробежал глазами по строчкам. – Обыск… Задержание… В чем меня обвиняют?!
– В организации серии убийств, – небрежно бросил инспектор. – Как, по-вашему, достаточно серьёзный повод?
– Какого дьявола? Какие убийства?! Что вообще происходит?!
– Ну-ка, посторонитесь, – Элисенварги бесцеремонно отпихнул доктора плечом и вошел.
– И кто же выдвигает против меня эти… Абсурдные… – Барбудо начал задыхаться от возмущения. В глубине коридора мелькнуло испуганное лицо его дочери.
– Вас обвиняю я. Эдуар Монтескрипт, частный детектив, – я небрежно приложил два пальца к полям шляпы. – Давайте где-нибудь присядем, доктор. Разговор нам предстоит непростой.
Кипя негодованием, Барбудо двинулся по коридору. Мы потопали следом, оставляя на паркете грязные следы. Перепуганная и возмущенная дочь доктора начала было протестовать, но инспектор просто сунул ей в лицо ордер.
Комната, где мы расположились, похоже, использовалась в качестве трапезной. Аккуратные занавески на окнах, накрахмаленная скатерть, чистота – во всём этом чувствовалась женская рука. Стульев было всего два. Барбудо сел и с неприязнью воззрился на нас. Инспектор занял свободный стул. Мы, за неимением сидячих мест, остались стоять. Блеклая дамочка устроилась за спиной отца.
– Итак, доктор, нам известно, что вы обнаружили в Хрустальных горах остатки армии «непримиримых».
Замерзших насмерть конфедератов, – начал я. – Вы не будете отрицать этот факт?
– Даже и не подумаю,
– Куда вы их дели? – тут же поинтересовался инспектор.
– Сюда, вот в этот самый дом! Здесь, в моей лаборатории, я совершил величайшее научное открытие! Победил «выморозку личности»!
– И вызвали к жизни нечто, стократ более страшное. Вам известна дальнейшая судьба ваших пациентов?
– Откуда? – Он возмущенно пожал плечами. – Я живу тут один… Мы живем. Ха! Меня столько лет попрекали тем, что я опоздал родиться! Что ж, они были правы! Я всегда чувствовал себя чужаком в их мире! А здесь, милостивые государи, чужаки – вы!
Он был в чем-то прав. Это место словно явилось на свет из старинного романа: картины на стенах, изразцовая печь, обтянутые тонким шелком абажуры, гнутая мебель… Доктор и впрямь воссоздал атмосферу, в которой жили и работали великие ученые прошлого. Мои спутники казались слишком грубыми, дисгармонирующими с изящной обстановкой. По полу расплывались безобразные лужи от налипшего на нашу обувь снега.
– А скажите-ка, за что вы так ненавидите впавших в криобиоз?
На самом деле я не знал этого наверняка. Я сознательно провоцировал его – и Барбудо тут же устремился в подготовленную ему ловушку. Ненависть? Ха! За кого это я его принимаю?! Жалость, всего лишь жалость. Какая может быть ненависть к тем, кто даже не сознает собственной неполноценности? Атавизм – вот что такое на самом деле ваш драгоценный крио! Атавизм, который рано или поздно будет восприниматься как таковой всеми прогрессивными членами социума. Вопрос времени, и только! Понятие «криобиотик» станет ругательством, эти несчастные будут достойны лишь живительной эвтаназии…
– Какой эвтаназии?!
– Это шутка! – робко подала голос женщина. – Отец так шутит…
– Живительная эвтаназия. Оксюморон! – раздраженно пояснил Барбудо. – Ладно, с юмором у вас у всех, очевидно, проблемы… Я убежден: развитие нашего разума, дальнейшая эволюция несовместимы с подобным биологическим эскапизмом! Это сейчас время абсолютного торжества посредственностей, которые умеют лишь потакать своей животной природе, а разум используют для мелких дрязг и интриг! Но так будет не всегда, уж вы поверьте…
– Достаточно. Я понял вашу позицию. Итак, вернемся к конфедератам. Вы привезли их сюда, разморозили… Полагаю, сначала одного. Что дальше?
– Я не обязан вам отвечать! – он заносчиво вздернул подбородок.
– Обязаны, друг мой! – прорычал Элисенварги.
– Да? С чего вдруг?!
– С того, что ваши подопечные занялись серийными убийствами! Все, до единого! Если это не ваша вина – то чья же?!
– Протестую! – Барбудо вскочил. – Я вернул их к жизни, и только! Не знаю, кого там они убили и за что, но вы не смеете взваливать эту вину на меня!
– Так, спокойно! – я примиряющее поднял ладони. – Доктор, будет лучше, если вы всё без утайки расскажете. Или вам есть что скрывать?
– Скрывать мне – запомните, любезный, – нечего! Вы, вообще-то, уверены, что хоть кто-нибудь из вас окажется в состоянии понять мои объяснения?!
– Мы постараемся. Я читал ваши статьи, доктор. Те, что смог найти.
– Эти болваны закрыли мне доступ к публикациям… – пробормотал он. – Ну хорошо, слушайте.
Теорию Барбудо при всём желании нельзя было назвать тривиальной. Исследуя криобиоз, доктор заинтересовался ни много, ни мало – самим механизмом работы сознания, метафизическими принципами, святая святых личности. Он был убежден: проблема кроется отнюдь не в биохимии замороженного организма. Думаю, никто, кроме него, не смог бы разрешить эту задачу. Гремучая смесь нейрофизиологии, философии и психиатрии – кто ещё из научной братии посмел бы возводить логические построения на стыке всех трех областей, не боясь превратиться в посмешище?
Говоря о сознании, Барбудо сравнивал его с граммофоном или фонографом. Представьте себе восковой валик, говорил он. Валик с записью, по канавкам которой непрерывно скользит игла звукоснимателя, рождая мелодию. Эта мелодия, транслируемая вовне, и есть наша личность со всеми её предпочтениями и антипатиями, со всеми комплексами и привычками. Но запись эту нужно подновлять, что, собственно, происходит непрерывно – ибо любой внешний раздражитель вызывает у нас очередной отклик, чертит очередную канавку… И лишь длительный ледяной сон останавливает действие механизма.
– Психика разумного существа – тонкая материя, государи мои. Слишком тонкая, чтобы выдержать долгий период бездействия! Дело здесь отнюдь не в физиологии, эти болваны ошибались. Дело в метафизике! Некоторые животные переносят сотни лет криобиоза безо всякого вреда для себя. Их запись слишком примитивна, борозды слишком глубоки – это просто набор инстинктов, он не требует постоянной подпитки… Но мы, фроги – совсем другое дело! Я уже говорил вам: способность наших организмов впадать в зимнюю спячку – всего-навсего атавизм! Теперь-то вы понимаете? Ничего, дайте лишь время – и эволюция всё расставит по своим местам!