Павел Марушкин – Властелин знаков (Лексикон) (страница 30)

Наверное, я потерял сознание — если только его можно потерять во сне. Во всяком случае, был некий промежуток безвременья — а потом я проснулся, на этот раз по-настоящему. Занималось утро. Я обернулся к Бенба — но на его месте осталась лишь горстка невесомого сероватого пепла. Когда разум сталкивается с такими вещами — он пасует; и человек невольно ищет поддержки в простых и привычных действиях. Я вошел в воду и умылся. Повязка куда-то пропала, я поискал ее, но не нашел. В пустой глазнице теперь ощущалось тепло. Поскольку оно было скорее приятным, я не придал этому значения. Надо было уходить. Я одолел склон горы и побрел прочь, совершенно не представляя, куда меня несут ноги.

Ты когда-нибудь наблюдала за движением часовой стрелки? Помнишь это странное чувство — отследить ее перемещение невозможно, но стоит на какое-то время отвлечься, как застаешь ее немного в другом положении? То же самое происходило со мной. Ближе к полудню я с удивлением обнаружил, что знаю, куда иду; а через некоторое время понял зачем. Нет, не просто понял — я увидел! Увидел своим незрячим доселе глазом. О, это было забавно. И страшно до судорог одновременно: человеческий разум не слишком-то приспособлен для восприятия таких вещей. Я видел возможности; пересекающиеся судьбы и варианты развития событий. Не могу описать, на что это похоже: все равно как объяснять слепому от рождения, что такое красный цвет.

Они встретились мне поздним вечером, после захода солнца — около дюжины вооруженных мужчин, расположившихся возле большого костра. Это были разбойники — быть может, те самые, что напали на нашу экспедицию. Страха я не чувствовал совсем — только любопытство. Мысль о том, что в диких азиатских землях одинокий путник — сам по себе товар, который можно с выгодой для себя продать, даже не приходила мне в голову. Почему-то, без всяких на то причин, мне казалось, что я много сильнее их всех. При виде незнакомца разбойники оживились. Некоторые встали и неторопливо, вразвалочку, двинулись мне навстречу, поглаживая рукояти пистолетов и сабель. Один, высокий и толстый, подошел вплотную. Я видел, как изменяется выражение его плоской, похожей на блин физиономии: сальная улыбка таяла, уступая место недоумению, а затем страху. Я не знал, как выглядит мое лицо и особенно — новообретенный глаз; впрочем, немного позже я сделал выводы и соорудил повязку. Реакция же здоровяка была довольно показательной: завопив «Шайтан!» — он выхватил саблю из ножен и замахнулся.

Тогда я совершил… нечто. Позднее я назвал это «проекция Знака» — наиболее точный из всех возможных терминов. Он вышел из моего глаза и завис в воздухе над разбойным становищем, пронзая все сущее жутким изумрудным сиянием. Мой несостоявшийся убийца так и замер в двух шагах с занесенным над головой клинком. К сожалению, я не представлял, что мне делать дальше: пользоваться сверхъестественными способностями я еще не умел. Поддерживать Знак в активном состоянии было сложно: это требовало значительных усилий. К счастью, ситуация разрешилась сама собой. Сабля выпала из руки толстого разбойника и воткнулась в землю, сам же он повалился на спину, словно бревно, — и остался недвижим. Проекция тяготила меня все больше; это было странное, доселе неведомое чувство — нечто среднее между усталостью физической и умственной. Наконец я не выдержал и моргнул; в тот же миг зеленый пламень угас. Кругом царила абсолютная тишина. Разбойники, все до единого, пали на колени, уткнувшись лицами в землю и демонстрируя склону ближайшей горы зады в разнообразной потертости штанах. Я нагнулся и пощупал пульс у покусившегося на меня. Толстяк был мертв, как полено; должно быть, с ним случился разрыв сердца от страха.

Двумя неделями позже я добрался до земель, отмеченных влиянием цивилизации. У меня была пара лошадей — заводная и под седлом, а также некоторое количество денег, полагаю, вдвойне неправедных — взятых у разбойничков… Ну, минус на минус в математике дает плюс, верно? Так что я не очень переживал по поводу их происхождения. К тому же разбойники с радостью пожертвовали бы последней рубахой, лишь бы избавиться от страшного гостя. Итак, передо мною лежал весь мир. Самым логичным было бы вернуться домой, в Петербург — но… Господина Осокина более не существовало — хотя сам он только начал догадываться об этом. Знание прорастало во мне, словно плесень на корке хлеба — тоненькими, незаметными ниточками… Иногда я просыпался среди ночи в холодном поту или хохоча во все горло от счастья; случайные попутчики, должно быть, считали меня одержимым — но мне было все равно. Я чувствовал себя богом во младенчестве, ребенком, с радостной улыбкой зажигающим на небосводе новые сверкающие точки. Нет, я не демонстрировал свои умения — хотя временами воздержание становилось просто невыносимым; но жадно постигал каждую крупицу открывшейся мне истины. Я жаждал еще и еще, словно запойный пьяница; и вот настал миг, когда чаша показала дно. Но это меня не смутило. К тому времени я уже знал: сила Знака — лишь малая часть того, что дремлет где-то на западе. И все яснее становилась моя собственная роль в этой великой мистерии.

Я отбросил прошлую жизнь, как змея избавляется от старой шкуры. Таким образом родился Озорник — можешь смеяться, но это прозвище отражает мою суть вернее любого из возможных имен. Озорство как стиль жизни и способ познания — почему бы нет? В один прекрасный день я пересек границу Империи. Поезд мчал меня в Гейдельберг: именно там, в одном из старейших научных центров Европы, я решил начать свои изыскания.

Узнав о прибытии француза, Мюррей был наполовину готов к тому, что его и впрямь поднимут среди ночи, но мальчишка-посыльный от Фальконе так и не появился. Джек без помех завершил утренний туалет, проглотил скудный холостяцкий завтрак — яйцо, сваренное в мешочек, и тост с джемом, сопроводил все это чашкой чая и отправился в редакцию. За работой время пролетело незаметно: бросив взгляд в окно, журналист с некоторым удивлением отметил, что уже вечереет.

Погода выдалась на редкость скверной. Из низких туч сеялся мокрый снег, превращаясь в слякоть, кажется, прямо на лету; уборщики просто не успевали справиться с грязью, и молодой человек пожалел, что пренебрег утром гамашами. Он оглянулся в поисках кеба, но, как на грех, ни одного свободного экипажа поблизости не было. Раздраженно пожав плечами, Джек зашагал было прочь, но в этот момент с противоположного тротуара его окликнули. Мюррей узнал Томаса Финкелстайна, нотариуса, которого встречал несколько раз на традиционных банкетах братства.

— А, Том, здравствуйте! — поприветствовал его журналист, досадуя про себя на эту встречу: Финкелстайн отличался редкостным занудством.

Робкая надежда на занятость нотариуса тут же растаяла: пухленький человечек, возбужденно размахивая тростью, пересек улицу.

— Господи, Джек, как я рад вас видеть! Послушайте, вы мне просто не поверите, но я откопал такое…

— Ради бога, Томми, только не на улице! — перебил его журналист. — Давайте зайдем куда-нибудь, что ли… — Мюррей огляделся. — Да вот хоть в кондитерскую!

— Отлично! — заявил Финкелстайн. — С детства обожаю такие местечки. Скажите, Джек, могу я говорить с вами не как с журналистом, а как с братом по… — пальцы Тома сложились в приветственном знаке вольных каменщиков.

— Да, разумеется. — Мюррей заинтересованно взглянул на собеседника. — Если это касается Братства, я буду нем как рыба!

— Я чертовски рад, что встретил вас; сказать по совести, просто не представляю, что с этим делать дальше. — Финкелстайн порылся в кожаном бюваре и достал пожелтелый конверт. — Вы, может быть, слышали краем уха о скоропостижной кончине полковника Мэтью Фокса…

— Да вы шутите! — пораженно воскликнул Мюррей. — Я ведь как раз занимаюсь этим делом!

— Ага, значит, вы в курсе событий. Нашей юридической конторе выпало заниматься бумагами покойного; и среди прочего я наткнулся вот на это…

Джек взял из рук нотариуса конверт. Ни подписи, ни даты; но с обратной стороны была сломанная сургучная печать с изображением заключенного в треугольник глаза.

— Я бы не обратил на него внимания, если бы не Всевидящее Око. Увидав знакомый символ, я, естественно, полюбопытствовал — и… Читайте, читайте!

Внутри конверта лежал лист плотной бумаги. Джек развернул его.

«Моему сыну» — гласило заглавие.

«Любезный сэр!

Если ты читаешь это послание, значит, пришел мой черед отправиться в последнее странствие. За свою долгую жизнь я объездил весь мир и могу сказать: немного найдется на свете людей, побывавших в столь отдаленных друг от друга краях. Однако ж виной тому вовсе не страсть к охоте и не жажда новых открытий, как полагали многие: самою судьбой я был призван исполнить величайшую миссию, плодами которой наши потомки будут наслаждаться еще не одно столетие. Хотя труды мои завершены и вознаграждение получено сполна, я все чаще ловлю себя на мысли о некой несправедливости — ибо достигнув всего, к чему стремился, я не могу поведать о том без страха подвергнуть опасности этот мир — мир, который, говоря начистоту, мною же и был создан.

Нет, я не сошел с ума и не возомнил себя Господом. Будь уверен — эти строки я пишу в здравом уме и твердой памяти; просто предмет, о котором я толкую, лежит вне пределов человеческого понимания. Как тебе должно быть известно с моих же слов, в молодые годы я немало попутешествовал по странам Востока. Я не нарушу данной мною присяги, если признаю, что миссии эти далеко не всегда носили дипломатический характер; тем не менее моя деятельность была всецело направлена на благо нашей страны. Представь себе мир, в котором Франция, Германия, Нидерланды, Бельгия, Чехия и Испания с Португалией не являются штатами великой Империи, а представляют собою отдельные государства. Представь себе Альбион, который тоже является отдельной страной — хотя и обладающей несомненным влиянием и многочисленными колониями. Представь также, если хватит на то воображения, земли Нового Света, не слишком отличающиеся от равнин дикой Азии — и населенные потомками каторжников и авантюристов, имевших наглость декларировать независимость этого края. Представь все это — и ты получишь представление о том мире, в котором я родился и вырос.